только мы. — Здоровье у него, сами знаете. Почки. В Кремле шепчутся, что он на гемодиализе работает. Но голова! Голова светлая. Если он продержится хотя бы года три-четыре, мы успеем запустить необратимые процессы в экономике.

— Например? — я знал ответ, но мне нужно было разговорить собеседника.

— Энергетика, Виктор. Это фундамент. — Глаза академика загорелись. — Вот сейчас мы готовим расчеты для БН-800. Реактор на быстрых нейтронах. Это рывок на полвека вперед. Это же фантастика! Замкнутый топливный цикл. Мы перестанем сжигать уран впустую. Это вечный двигатель, о котором мечтал Александр Николаевич Громов.

При упоминании фамилии Громова я почувствовал легкий укол где-то в подреберье. Для всех он пропал без вести, но не для меня.

— Жаль Александра, — искренне произнес академик, глядя на пустой стул, словно Громов-старший сидел там. — Гений. Пропал так нелепо… Но его идеи живут. Если мы запустим серию БН, Союз станет энергетическим монополистом планеты к двухтысячному году. Никакая Америка с их «зелеными бумажками» нас не догонит. Мы будем продавать не нефть, мы будем продавать чистую энергию.

Я кивнул, мне нравился этот разговор. Он тешил мое самолюбие. Ведь это я, Череп, своими действиями в прошлом (или в этом настоящем?) защитил разработки. Казалось, история свернула с гибельной колеи. СССР не разваливается, а готовится к технологическому рывку.

— Значит, перспективы радужные? — улыбнулся я.

— Безусловно. Если нам не будут мешать…

Договорить он не успел.

Дверь в приемную не открылась — она распахнулась от удара, с грохотом ударившись о стену. Секретарша вскрикнула:

— Илья, нельзя! У директора совещание!

В кабинет влетел вихрь.

Это был молодой парень, на вид лет двадцати пяти, но выглядел он как старик, которого забыли в библиотеке на полвека. Растянутый, серый свитер в катышках, брюки с пузырями на коленях, волосы — черная, всклокоченная пакля, которую расческа не касалась неделю.

В руках он сжимал ворох бумажных лент — распечаток с АЦПУ, которые волочились за ним по полу, как шлейф безумной невесты.

— Нудельман! — Академик вскочил, побагровев. — Вон отсюда! Я лишу вас машинного времени! У меня…

Илья замер на секунду. Его взгляд, расфокусированный и острый одновременно, скользнул по мне, но не задержался.

— Я загрузил в «БЭСМ» модель устойчивости системы! — рявкнул Нудельман, швыряя распечатки на полированный стол. Бумаги накрыли вазочку с сушками. — Я ввел переменные и…

Он ткнул грязным пальцем, под ногтем которого чернела типографская краска, в график, похожий на кардиограмму умирающего.

— Смотрите! Вот!

Я, сохраняя внешнее спокойствие, наклонился к столу. График шел вниз. Стремительно.

— Переменная «Андропов», — быстро, захлебываясь словами, затараторил Нудельман. — Смена парадигмы! Андропов — 15 месяцев. Февраль 84-го — финал! Вероятность 98%. Смерть лидера.

Академик побледнел. Сказать такое в присутствии офицера КГБ — это статья.

— Молчите, идиот… — прошипел он.

Но Нудельмана было не остановить. Он был в трансе.

— Дальше — период турбулентности. Смена двух переменных с низким коэффициентом витальности. Следующий — труп еще до назначения! Дышит на ладан! А потом… — Нудельман истерически хохотнул. — Потом система попытается перестроиться. В 1985-м. Но точка бифуркации уже пройдена!

Он провел пальцем линию, которая обрывалась в бездну.

— 1991 год. Полный распад связей. Обнуление экономики. Развал государства на пятнадцать независимых кластеров. Математика не видит СССР в 1992 году. Его нет! Ноль! Пустое множество!

Я почувствовал, как по спине, под рубашкой, пробежал холодок. Слышал не бред сумасшедшего. Это пересказ учебника истории, который читал в своем будущем. Но ведь я, Череп, сделал всё, чтобы изменить это!

В кабинет ворвались двое дюжих охранников в синих халатах.

— Илья Исаакович, ну сколько можно! — один из них привычно заломил математику руки за спину.

— Пустите! — визжал Нудельман, пока его волокли к двери. — Учите топологию! Пространство сворачивается! 1991 год! Конец!

Дверь закрылась. Крик оборвался.

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают дорогие часы на стене. Тик-так. Тик-так. Уходящее время империи.

Академик Мастрюков дрожащими руками налил себе воды. Зубы стучали о стекло.

— Виктор Сергеевич… ради бога… не обращайте внимания. — Он вытер пот со лба. — Этот Нудельман… Он больной человек. У него справка есть. Шизоидный тип личности. Мы его держим только потому, что он… ну, он иногда выдает гениальные алгоритмы для шифрования. Но в политике он идиот. Переутомился. Весна, обострение…

Я медленно встал, подошел к столу, взял в руки распечатку с графиком, который черной змеей полз вниз, к отметке «1991».

— Нудельман… Шизоидный, говорите? — переспросил я.

Аккуратно свернул график и сунул его во внутренний карман пиджака.

— Организуйте мне с ним встречу, — во мне говорил голос Черепа, лязгающий, металлический.

— Но, Виктор Сергеевич, он же невменяем…

— Я хочу послушать эту невменяемость. Сейчас же.

Глава 2

«Лишняя переменная»

«Логово» Нудельмана оказалось не кабинетом. Это был цех. Огромный зал с высокими потолками, где раньше видимо, стояли первые советские ЭВМ размером с трамвайный вагон. Машины вывезли, а пустоту заполнил математик.

Здесь царил не беспорядок — здесь царила энтропия, возведенная в абсолют. Огромное пространство было завалено бумагой. Это были не стопки, а сугробы. Рулоны распечаток змеились по полу, переплетаясь с перфолентами, образуя бумажный лабиринт, в котором можно было сломать ногу.

Стены помещения исчезли. Их закрывали гигантские грифельные доски, тянущиеся от пола до самого потолка. Там, где досок не хватало, формулы ползли прямо по штукатурке, перебирались на оконные стекла, закрашивая солнечный свет интегралами. Чтобы писать под потолком, Нудельман использовал шаткую деревянную стремянку, которая сейчас стояла посреди зала, как трон безумного короля.

Илья сидел на полу, в позе лотоса, перед листом ватмана, приклеенным к фанере скотчем. Он что-то яростно черкал, бормоча под нос.

— Убирайтесь, — не оборачиваясь, буркнул он. — Я уже сказал Мастрюкову: мне плевать на регламент. Я не сдам отчет по четвергам. У четверга нет математического обоснования.

Я хмыкнул, не стал давить «корочкой». Вместо этого молча подошел к стене, где среди графиков и формул висел предмет, чужеродный здесь, как автомат Калашникова в балетном классе.

На ржавом гвозде висела настоящая афганская «пуштунка» — шерстяная шапка-блин, пыльная, засаленная, пахнущая чужой войной. Рядом, на шнурке, болтался патрон калибра 5.45. Просверленный. Оберег.

— Ветров подарил? — тихо спросил я, касаясь грубой шерсти пальцем. — За то, что ты его с того света вытащил?

Спина