Пока она умывалась, хозяйка заговорила:

— Ты не гляди, что Никифор насупился, он так беспокоится… Захар у нас живёт, помогает. Его жена умерла, вот мы к себе и взяли — не чужие ведь, один забор делим. Ты уж помоги, знахарка, не обидим. Есть тёлочка годовалая. Хочешь — живой бери, хочешь — мясом.

Щедро для маленькой Веси! Хозяин не простой: в столицу ездит, шкурами торгует — соболя, куницы, медведи, ягоды, шишки.

«Ах, корову бы… И любимица, и кормилица!»

Марена вытерла руки рушником и положила на скамейку. Подумала.

«Нет.»

Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы не была им обязана жизнью и, возможно, рассудком — трудно представить, как бы она сохранила разум в одиночку среди болот, — то забрала бы их щедрый дар. А там — да гори оно синим пламенем, бежала бы с коровой куда глаза глядят. Где-нибудь да нашла бы приют.

Но кого она обманывает? Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать.

И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрёт и весчане придут за ней? Некуда ей бежать. Дальше болот она ничего не видела.

Подождать надобно. Всему своё время. Корове — тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А ещё лучше — шишек мешок. Как раз настойку делать.

— Если вылечу — отплатите за добро. А нет… Мне ничего не надо.

— Если? — хозяин стукнул кулаком по столу. — Лечи, ведьма! Лучшего охотника за сто вёрст не сыскать. Проси что хочешь, но помоги!

«Вот это нехорошо… С такими людьми тяжело. Ничего не слышат.»

Марена молча прошла в дальнюю горницу.

Увиденное не удивило. Захар лежал на лавке, укрытый тулупом до подбородка. Борода свалялась в колтуны, на губах запеклась слюна. Едва дышит. Нога — буро-сизая — на подушке, и взгляда хватило, чтобы понять: раздавлена и отмирает.

Мужчина застонал, когда Марена коснулась его пылающего лба.

Не жар… Кипяток!

Она снова посмотрела на его ногу, нахмурилась. Поздно. Слишком поздно. В воздухе уже витал этот сладковатый душок смерти.

«Не спасу — хоть представление устрою.»

Марена медленно распустила волосы, убрала ленты в сумку. Достала две заветные склянки — выпросила у старосты, когда тот в порт за товаром ездил. Бережно открыла, влила половину в пересохший рот. Сначала одну, потом другую…

Он закряхтел, кадык скользнул под кожей.

Она вытащила можжевельник, полоснула лезвием выше запястья — там белело с десяток заживших порезов. Окропила иглы кровью, подожгла. Горница наполнилась смолистым дымом, что стремительно окутывал больного.

Хозяева застыли в дверях — заворожённые.

Мужчина метался, стонал.

Марена размахивала ветками, звала предков:

— Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи-родичи, покровители семьи, придите! Восстаньте, защитите от смерти! Как луна и солнце следуют друг за другом, как звёзды наполняют ночь, как зима укрывает осеннюю грязь — так и ты, родич, обереги своё дитя. Да будет так!

Дым заполнил комнату. Голос Марены звучал высоко и властно. Хозяева полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе взирая на неё.

Она так старалась их впечатлить — лишь бы оставили на болотах, не прогнали.

«Ещё рано… Я не знаю, куда идти.»

Босоногая бесовка, окутанная чёрным водопадом волос, парила по комнате. Тень изгибалась на стенах, горький туман заполнял каждую щель между брёвнами. И что-то отозвалось где-то на леднике, там лежало нечто холодное, мёртвое.

Туша оленя.

«Откуда я знаю?»

Марена буквально вкусила холод мёртвых жил, застывшую кровь, тронутую инеем шкуру и потянулась.

Зачем?

Захар всхлипнул.

Вдруг что-то грохнуло. Да так, что хозяйка вскрикнула. Марена замерла. Сердце трепетало, как воробей в силках. Волоски на руках встали дыбом.

Пузырёк, что стоял на колченогом стуле, упал и хрястнул, как детские косточки об пол.

Марена бросила второй пузырёк в сумку и прижала к себе. Ценнее у неё ничего не было.

Снова загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.

Двери распахнулись. В горницу вошли трое в каких-то костяных доспехах. Бледные, с чёрными провалами вместо глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.

Все в избе оцепенели.

— Ты кого призвала, ведьма? — надтреснуто бросил хозяин. — Верни назад!

Марена не ответила. Она даже не дышала, судорожно комкая свой узелок с баночками. Подобную нечисть она ещё не встречала. Огромные, в доспехах… В доспехах!

«Что это такое?»

Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и выволок из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин очнулся, рванул меч со стены, но размахнуться не смог — упырь перехватил руку, другой сшиб с ног. Перешагнул, приблизился к Марене.

Она судорожно сунулась в сумку за порошком, хоть за чем-то, чтобы плеснуть в эту жуткую морду, — упырь вырвал сумку, бросил на пол, наступил — стекло хрустнуло. Сумка мгновенно промокла.

Марена вскрикнула:

— Тварь! Не тобой наговорено — не тебе топтать! — и заколотила кулаками по доспехам.

Упырь не заметил, но сгрёб её за волосы, как обычную бабу.

В этот момент Захар вскинул неожиданно просветлевший взгляд, приподнялся. Ухватил упыря за руку, глядя ему в глаза, крикнул:

— Не тронь, паскуда!

Упырь посмотрел на него чёрными, жуткими глазницами — ни жизни, ни смерти, лишь тлен. Ухватил костлявыми пальцами за шею и переломил, как цыплёнку.

Хруст. Вскрик.

Это завизжала Марена.

Голова Захара повисла набок. И только тогда Марена поняла: её покою и безопасности пришёл конец. А может, и жизни тоже.

ГЛАВА 2. СМЕРТЬ

Тварь потащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки.

Марена кричала, визжала и брыкалась, втыкая пятки в пол.

Не помогало! Ничего не помогало!

Тварь не ощущала сопротивления. Марена для нее была легче пуха. Она протащила ее мимо Никифора. Тот только глаза пучил, точно оглушенный. Да постанывал от боли и страха.

Возле печи под руку попало полено. Марена била по ногам в доспехах, они гремели и лязгали, как пустое ведро. Существо не чувствовало боли. Эта тварь вошла в избу уже мертвой и теперь нисколько не изменилась. Ни искры жизни не появилось в ее глазах — только голодное, тупое упрямство.

Марена задыхалась от злости. Никогда еще она не чувствовала такой ярости и такой силы. Она могла убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила поленом по лысой черепушке, пока та не лопнула бы, как орех.

А снаружи — толпа вооруженных мужиков…

Людей!

Да не просто разбойники: все обряжены