капитан не был и под огнём нынче стоял твёрдо. Надломилось то невидимое, на чём он простоял всю свою жизнь и всю службу, как стоит дом на залитом загодя фундаменте: непоколебимая вера в то, что наверху всё знают, наверху обо всём подумают и обо всём распорядятся, а его, исполнителя, дело малое и честное — исполнить отданный приказ в точности, чисто и в срок. Теперь же исполнять стало решительно нечего, приказы спорили сами с собою, и кадровый этот человек, всю жизнь выученный повиноваться чужому уму, сидел разом наг и растерян как раз в тот час, когда надо было впервые за двадцать лет решать своим. Он отломил от куста сухую веточку и принялся обкусывать её с конца и сплёвывать, обкусывать и сплёвывать, машинально, сам того не замечая, — так грызут пустую травинку, когда внутри грызёт что-то куда похуже всякой травинки. И я, глядя на него со стороны, с нехорошим холодком в груди понимал одно: вести этих людей завтра, похоже, придётся уже не ему. А кому — об этом я покуда старался не думать прямо и в лоб, хотя думалось оно само, помимо всякой моей воли, и обойти этот вопрос стороной не давало.

И вот что выходило из всей моей хвалёной осведомлённости, если додумать её до конца, до самого донышка: знание не вынесло меня из этого мешка ни на единый шаг, ни на сажень. Я сидел в нём ровно так же, как сидели все остальные, — рядом с Брусникиным, что грыз свою веточку и не знал наперёд ничего, рядом с Сорокой, с Зотовым, с уснувшим в обнимку с винтовкой мальчишкой Гулько, рядом с теми четырьмя, кого уже не было и кто остался лежать на скате под открывшимся к ночи холодным небом. Вся выгода моя, всё преимущество человека, наперёд знающего, чем кончится, свелась в итоге к жалкой малости: беду я разглядел чуть раньше прочих — и ровно ничем не сумел ей пособить в большом, в том, что решало судьбу армий. Большое мне оказалось не по плечу и не по чину. По плечу оставалось малое — то самое, ради чего, должно быть, меня сюда и забросило: вывести своих. Вот этот поределый, измотанный, но не рассыпавшийся взвод, что отошёл нынче строем и оттого уцелел как раз там, где сгинул без следа целый полк.

Подошёл Сорока — закопчённый, без шапки, с прожжённой на плече шинелью, но с неизменной трубкой, неистребимый. Он только что отвалил от прибившихся чужаков: напоил, укутал, одному сунул в зубы корку, и тот наконец перестал трястись и заснул сидя. Опустился рядом на хвою, крякнул по-стариковски, размял поясницу кулаком, поглядел в тёмный, глухой лес, за которым где-то смыкалась невидимая железная пасть.

— В мешок, стало быть, угодили, вашбродие, — проговорил он не вопросом, а спокойно, обстоятельно, как говорят о деле уже решённом и обдуманном. — Обложили нас германцы кругом, чисто медведя в берлоге. Со всех боков обложили.

— Угодили, Сорока. Кругом.

— Ну, в мешок попасть — это, вашбродие, ещё полбеды, — отозвался он и принялся не спеша набивать трубку: ковырял большим пальцем табак в кисете, приминал в чашке, всё это в темноте, на ощупь, не глядя — руки знали дело сами. Ни тени спешки, будто и не под немцем сидели. — Из мешка ведь тоже выход есть, был бы ум да терпенье. Мышь — и та прогрызается, коли не суетится попусту да грызёт в одно место. А мы не мыши, нам сам бог велел. Голову не потеряем — прогрызёмся и мы. Не впервой нашему брату в окружении сидеть. В японскую вон тоже сиживали — и ничего, вылезли, кто умней.

— Мышь хоть грызёт в одно место и не суетится, Сорока, — отозвался я. — Этого бы умения да тем троим, что нам нынче писали. Им бы у твоей мыши поучиться.

Старик хмыкнул в трубку, довольный, что прапор шутку понимает. От его нехитрых, прокуренных слов мне и вправду делалось твёрже стоять на ногах. Он не видел чёрного кружка на штабной карте, не нёс в себе выжженного знания о том, чем кончится, а тёртым мужицким умом вышел к тому же, к чему я выходил всем своим знанием: в мешок попали — будем грызть, не суетясь. Опоры в этом было больше, чем во всех моих справках.

— Ты вот что, вашбродие, — прибавил он потише, чтоб не слыхали прочие, и в прищуре его блеснуло острое, бывалое. — Главное на войне — людям страху не казать. Был у нас в японскую штабс-капитан, фамилию забыл, морда красная, голосина — за версту слыхать. Храбрый до глупости, под пули первый лез. А как припёрло под Ляояном — голос у него и задрожи. Самую малость, на одной команде. Рота услыхала тот дрожащий голос — и нет роты, врассыпную, как тараканы от свечки, прямиком под японца.

Сорока затянулся, и красный огонёк в чашке разгорелся, осветив снизу заросшую щёку, и опять опал. Дал слову осесть.

— А другой раз гляжу: ведёт прапор, из вольноперов, плюгавенький, без голоса вовсе. И ведёт-то еле слышно, под нос. А идут за ним как пришитые, потому — не суетится. Вот тебе и весь секрет, вашбродие. Храбрость на войне — она дешева. Храбрых на кажном погосте полно.

Я промолчал. Плюгавенький прапор из вольноперов — это, надо думать, выходило про меня, хоть Сорока и не сказал прямо, пощадил. Что ж, на безголосого прапора я и впрямь тянул. Старик завернул свою науку в байку, а наука была верная: голос дрогнет — и нет роты. Я это знал и без Ляояна. Но услышать со стороны, от тёртого человека, было не лишним.

Я поднялся и обошёл взвод в густеющих сумерках — прежде чем лечь самому, командир обходит своих. Поглядел, как устроились на ночь, как уложили раненых, у кого что осталось в подсумке. Зотова искать не пришлось — он сам шагнул из темноты, утёр ладони о шинель и доложил коротко: дозоры выставлены на обе стороны, и к лесу, и к полю, оба пулемёта разведены, подходы прикрыты. Прибавил без спросу, что патронов осталось негусто — по полусотне на винтовку, на пулемёты по ленте с небольшим, и что к утру неплохо бы обшарить подсумки убитых, своих и чужих. Дельно прибавил. Я только кивнул. Возле него лежала