укладываемся», уедет вверх за сорок градусов на четвёртом витке. И никто в этой комнате об этом не узнает — ни сейчас, ни через год, ни через десять. Официально будет: батареи, кислород, плановое усыпление. Правду напечатают в Хьюстоне в две тысячи втором.

Аркадий не двигался. Карандаш лежал в руке ровно, только большой палец сдвинулся по дереву к самому грифелю. В блокноте стояло: «ЖО — 7 сут.». В комнате этой строке верили все, кроме него.

Тихонравов уже перешёл к следующему:

— Кошкин. По вашей группе две вещи.

Он перечислил без взгляда в лист:

— Устойчивость носителя с новой полезной нагрузкой. Не ПС-1: масса другая, центровка уйдёт. И второе — упрощённый контур стабилизации тангажа на выведении. Записку на согласование — к понедельнику, двадцать первому.

— Принято, — сказал Кошкин. — Устойчивость — Ефремову. Контур возьмём с Витей.

— Так.

Тихонравов перевёл внимание на Аркадия. Взгляд зацепил не лицо, а строчку в блокноте.

— Ефремов, черновой расчёт дайте к субботе. В понедельник нужна уже записка с обоснованием. Упрётесь — идите ко мне, не тяните через всю цепочку. Времени мало.

И уже будто в сторону Кошкина, но услышал Аркадий:

— Пишете вы, говорят, внятно. Сейчас пригодится.

— Хорошо, Михаил Клавдиевич.

— Тогда дальше.

Смежников прошли быстро. По Бармину — стартовая площадка остаётся прежней, без переделок. По Глушко — двигатели не трогают. По Кузнецову — гироскопы в упрощённом комплекте. Аркадий сперва слушал, потом всё чаще уходил глазами в блокнот: смещение центра масс, момент инерции, устойчивость после отсечки центрального блока. Последний пункт он обвёл не сразу, а уже второй раз, когда мысль к нему вернулась.

К одиннадцати тридцати оперативка закончилась. Тихонравов закрыл тетрадь и убрал карандаш в карман пиджака.

— Всё, товарищи. По вопросам — у Кошкина или у меня. До пятницы.

Группа поднялась. Кошкин задержался у двери, что-то уточняя у Тихонравова. Витя вышел первым. Аркадий уже почти прошёл мимо открытой двери в чертёжный зал, но всё-таки притормозил.

Внутри тянулись наклонные доски столов, гибкие лампы, ватман, кальки. За ближним столом чертёжник склонился над расчётом и не поднял головы. На стене за ним висела большая карта мира. Карандашом были проложены орбиты, кое-где цифры сбивались в тесные кучки у полей. Трассу первого спутника обвели жирнее остальных. Рядом шёл другой пунктир — пока не полёт, только чужая работа на ватмане.

Кошкин нагнал его уже в коридоре. До западного крыла они дошли молча.

* * *

К двенадцати дня вторника Аркадий снова сидел за своим столом. Перед ним расползались журналы по аэродинамической устойчивости Р-7, августовские расчёты центровки, свежие прикидки по массе новой полезной нагрузки. Фраза Тихонравова про «медицинскую программу Института» не ушла; просто рядом с ней уже лежали цифры, и они пока требовали больше места.

Пашка возился со своим контуром, Витя время от времени протягивал к нему лист через стол. К вечеру среды у Аркадия был первый расчёт. Не готовый — первый. Центр масс, момент инерции, участок выведения. После отсечки центрального блока всё начинало ехать чуть сильнее, чем следовало.

Аркадий проверил арифметику, вытер ластиком одну строку, почти сразу вернул ту же цифру и уже тогда разозлился не на расчёт, а на себя. В полях написал: «завтра пересчитать с данными Кошкина».

В четверг Кошкин принёс уточнения. Лист перестал спорить с ним в одном месте и тут же потребовал другого: теперь нужно было объяснить, почему полученному результату можно доверять. Сравнение с ПС-1, оговорки по массе, ещё одна страница текста поверх расчёта.

Тихонравов ждал окончательный результат к понедельнику. Аркадий решил не ждать понедельника. В пятницу утром — на стол. Если вернут, хотя бы останутся суббота и воскресенье.

В столовой он один раз обедал с Витей, один — с Пашкой. Говорили о расчётах, о смещении центра масс, о том, что без уточнённой массы контейнера лист снова придётся править. Ни «биологический объект», ни «подопытный» за столом не прозвучали. Никто не обходил тему специально. Она просто не дошла до ложек и хлеба.

Вечером четверга он вернулся в общежитие к девяти, сел за стол при зелёной лампе. Пашка читал у себя на кровати «Юность» с новым рассказом. К десяти Пашка заварил чай в общем чайнике и принёс стакан Аркадию.

— Аркаш, ты пиши. Я мешать не буду.

— Спасибо, я постараюсь тоже не шуметь.

Пашка вернулся к журналу. К одиннадцати лёг. К часу спал.

К двум часам ночи в пятницу записка была готова. Полторы страницы аккуратного черновика — утром перепечатать в общем зале, — плюс лист с расчётом. Подпись пойдёт утром, к восьми тридцати — на стол Кошкину, к десяти Кошкин отнесёт Тихонравову. Аркадий поставил точку. Отложил карандаш. Поднял голову от стола.

В комнате было тихо. Пашка спал на соседней кровати, на боку, лицом к стене, дышал ровно. На тумбочке стоял стакан с остывшим чаем — Пашка приносил второй часов в одиннадцать; Аркадий выпил половину. За окном — глухая ночь, ничего не видно, только в углу стекла, поверх темноты, своё отражение под зелёным абажуром. Молодое лицо Аркадия Ефремова. Худое, ровные брови, серьёзный рот, чуть уставшее. Уже привычное.

И в эту секунду — без перехода, как мысль из соседней комнаты — пришло узнавание. За эти три дня он ни разу не удержал мысль на собаке. Она всё время возвращалась в другом виде: температурный коридор, участок после отсечки, центр масс, момент инерции, коэффициенты. Живое внутри задачи как будто само вырезали и положили в сторону.

Только сейчас это стало видно целиком. Не ударило, не прошило — просто встало перед глазами, и оттого стало хуже. Ни страха, ни вины пока не поднялось. Аркадий задержался взглядом на отражении в стекле, на стакане остывшего чая, на спящем Пашке. Потушил лампу, разделся, лёг.

* * *

Утром в пятницу записку перепечатали в общем зале. К восьми тридцати она лежала на столе у Кошкина, к десяти ушла наверх. К пяти вечера Кошкин сказал коротко, у проходной: «До понедельника,