Я не успеваю обдумать следующую фразу. Не знаю, как дать ей понять, что завтра я свободен. Как и в любой день недели, вообще-то.

Эмма прощается, а я остаюсь на пороге лечебницы, отчаянно сжимая клюшку в правой руке.

Она не сказала ничего о завтрашнем дне. Не пообещала, что мы снова встретимся. Но я все еще стою посреди холла лечебницы и не спешу уходить.

Я просто хочу побыть обычным парнем, что сводил девушку в кино, еще хотя бы несколько минут.

Я лежу в своей кровати и шумно втягиваю воздух через нос. Пытаюсь успокоиться, но все равно улыбаюсь.

Я все еще отчетливо чувствую тепло ее дыхания. Слышу ее мягкий, приятный голос.

Эмма показалась мне взрослой и рассудительной не по годам, но такой трогательной. Она работает практически круглыми сутками, чтобы оплачивать лечение матери, и при этом смущается от простого касания руки. От одного только упоминания поцелуя.

Она удивительная. Не думаю, что когда-либо встречал таких девушек.

Интересно, какая она? Почему-то я думаю, что Эмма брюнетка и ее волосы вьются. Запах ее цветочного шампуня преследует меня до сих пор.

Провожу ладонью вниз по животу и закусываю губу.

Вспоминаю, как мы с ней сидим в полупустом темном зале. Она наклоняется ближе, чтобы рассказать мне об очередной сцене, а я не могу запомнить ни слова, я представляю, как ее губы нежно касаются моего уха, моей шеи.

Я старался держать себя в руках все два часа, не придавать этому большого значения, но… Эмма не носит лифчик, я сразу это понял. Она отстранилась уже через пару мгновений, но ощущение ее груди возле моего плеча все еще со мной. Она небольшая. Наверное, с легкостью могла бы поместиться в мою ладонь.

Я закрываю веки и глубоко вдыхаю. Развязываю шнурок на пижамных штанах.

В моих фантазиях Эмма не отнимает своей руки, как она сделала это в зале уже через несколько мгновений. Она придвигается ближе, и вторая ее ладонь ложится на мою шею.

Я представляю, что в зале мы совсем одни. Эмма пугается, а я пытаюсь ее успокоить, притягиваю ближе и глажу ее спину. Она дрожит в моих руках и утыкается носом в мою шею. Дышит отрывисто и часто.

Я спускаю штаны к бедрам.

Я не должен этого делать, все это неправильно, но у меня нет сил и желания останавливаться. Я так давно не общался с девушкой, что успел забыть, каково это – отчаянно подыскивать остроумную фразу, способную ее впечатлить. Теряться и краснеть от неуместно брошенной шутки. Задерживать дыхание от случайной близости.

Я лежу в своей кровати, плотно закрыв веки. Мои бедра напрягаются, из горла вырывается сдавленный хрип.

Я представляю, как в кромешной тьме кинотеатра нахожу ее губы. Я уверен, что они цвета спелого персика. Не розовые или алые, ей бы это не подошло. Эмма замирает, а после отвечает мне. Сначала нежно и робко, а после со всей страстью.

Я думаю, как забрался бы пальцами под ее джемпер и провел по тонкой талии вверх, по ребрам, до нижней части груди. Думаю, ее кожа очень нежная. Не может быть иначе с девушкой, которая так хорошо пахнет.

Эмма всхлипывает и подается вперед. Перебирается ко мне и усаживается сверху, на колени, не разрывая поцелуя.

Набираю скорость.

Жаль, что я не знаю, как она выглядит, и никогда не видел ее лица, но меня может довести до финала одно лишь воспоминание о ее голосе и груди, которая мимолетно коснулась моего плеча во время киносеанса.

Я задираю ее джемпер. Я бы хотел узнать, какая она. Прекрасно понимаю, что это невозможно, но никто не может запретить мне представлять ее.

Я часто дышу. Левая рука сжимает простыню. Я кусаю губу, чтобы не застонать и не перебудить всех в этом крыле. Пытаюсь сосредоточиться и делаю медленное движение рукой. Чувство стыда заставляет мои щеки пылать. Знаю, что это глупо и жалко. Я жалок.

Тем временем Эмма из моей фантазии уже оказывается в этой комнате. На моих простынях. Я наваливаюсь на нее сверху, и пружины прогибаются и скрипят под весом наших тел. Она просит, чтобы я не останавливался.

На самом деле я представлял, что она делает это, еще когда Эмма рассказывала мне про Альфреда Хичкока.

Моя ладонь в точности повторяет ритм моих бедер в фантазии.

Под веками вспыхивают белые огни, и я с хриплым стоном кончаю себе на живот. Пытаюсь выровнять дыхание, хватаю воздух ртом. Представляю, что она лежит рядом и я играю с ее мягкими локонами. Она говорит, что все было замечательно, что ей было хорошо со мной.

Проходит несколько минут, и от былого возбуждения не остается и следа, лишь разочарование. Наверное, только мужчины могут считать, что хуже, чем смерть, может быть только смерть в статусе девственника.

В девятнадцать.

Если бы мне сказали об этом несколько лет назад, я бы решил, что это гребаная шутка. Но нет. Все так, как есть.

В пятнадцать я еще не думал об этом.

Нет, не стоит врать себе хотя бы сейчас. Я начал думать об этом лет с тринадцати. Фантазировал, представлял. Вот только в Итоне было совсем не до того. Ежедневные занятия, тренировки и жизнь в кампусе оставляли мало свободного времени.

После окончания школы мои мысли были заняты совсем другим: нужно было поддержать маму и попытаться вытащить отца из тюрьмы. Я не выезжал из Уоррингтона.

А после никто не хотел ко мне прикасаться. Когда произошла авария, все члены семьи Кросби стали изгоями. Слепота, очевидно, не помогла найти мне любовь всей жизни. Я просто заперся в своей палате.

Сейчас я лежу и думаю об Эмме.

Если бы я был немного смелее, возможно, мне удалось бы взять ее за руку или поцеловать в щеку на прощание. Я назначил бы встречу на завтра и сделал хоть какой-то комплимент, а не стоял бы столбом. Но мне не хватило духу.

Если бы это могло быть правдой… Но у меня есть всего неделя до того, как она уедет и мы расстанемся навсегда. Семь дней, каждый из которых делает меня на шаг ближе к смерти. Или к излечению, но я стараюсь не думать об этом.

Я бы многое отдал за то, чтобы провести с ней еще немного времени. Не думаю, что могу надеяться на что-то большее.

Но я хотел бы узнать, каково это – быть с женщиной.