которую мы проживаем каждый день, это не Жизнь, я вдруг задумываюсь: интересно, что бы с ним произошло, если бы как-нибудь утром он проснулся и столкнулся с незаполненными часами, если бы он не забивал все свое время планами, списками, проектами, нарочитой занятостью, написанием писем, разговорами, ужасными детьми других людей. Если бы просто посидел наедине с тишиной.

Это недобрая мысль – я понимаю. И она связана не столько с ним, сколько с тем, какими стали теперь повседневные обстоятельства нашей летней жизни: наши двери распахнуты для всякого, кому вздумается вдруг заявиться.

Он говорит об идее продолжения серии с облаками…

– Облака по природе своей выражение чего-то такого, что одновременно эфемерно и неопровержимо реально. Но лишь случайное столкновение облаков, света и неба вызывает то самое чувство – у него должно быть какое-то особое слово, вам не кажется? То особое ощущение чего-то одновременно преходящего и вечного, которое способно выразить лишь искусство.

Мэри слушает внимательно, с кухни доносится тихое позвякивание тарелок и кастрюль, домработница начинает мыть посуду. Обычные звуки. Ничего особенного. Тихо.

Слишком тихо.

Я вскакиваю – стул с грохотом опрокидывается у меня за спиной, – выбегаю в коридор и бросаюсь вверх по лестнице. Стиглиц окликает меня. Я преодолеваю ступеньки по две сразу, несусь по короткому коридорчику к ванной.

Распахиваю дверь и вижу ее там, лицом вниз, светлые волосы пышным облаком под водой. Я хватаю ее за плечо и дергаю вверх так резко, что она содрогается, изо рта фонтаном брызжет вода. Девочка давится, закашливается, вода для купания заливает мне лицо, блузку, стены вокруг, пол, и тут ее глаза резко раскрываются, необыкновенно широко. Она задыхается, мечется, хватает ртом воздух, размахивает маленькими кулачками, и я удерживаю ее на руках и легонько похлопываю по спине, пока вода не перестает выплескиваться из горла.

Я слышу, как они приближаются, Мэри с лестницы выкрикивает имя дочери. Девочка рыдает, шмыгает, и на секунду я прижимаю ее к себе – прекрасное дитя, которое я спасла, прижимаю к себе ее пухленькое пропитанное водой тельце – эту теплую буйную жизнь.

– Ты же чуть не утонула, невозможное ты чудовище, – нежно говорю я, убирая ей волосы с лица.

Она смотрит на меня – крошечные ресницы дрожат, маленькие глазки притягивают меня. Я ее отпускаю.

Никакого ребенка не будет. Не потому, что я не смогу на это пойти, а потому, что он этого не захочет. Ни следующим летом. Ни когда-либо еще.

Я вытираю с пола остатки воды и открываю слив в ванне.

II

Я с головой ухожу в работу.

Свои вещи я содержу в чистоте и безликом порядке, ни единого вопроса, ни одного дюйма в комнате, который можно было бы как-то интерпретировать. Я пишу лишь те формы, которым можно дать название. Пишу озеро и называю картину «Озеро». Пишу авокадо в салфетках и просто на фоне белой ткани. Пишу натюрморты. Виноград. Инжир. Вещи, которые существуют. Отвернувшуюся лилию-каллу. Только предметы как они есть.

Он печатает портреты Бек, которые делал прошлым летом, игриво помещая ее худые ягодицы в разнообразные оттенки света и тени под рябью воды. Он ими очень доволен, пишет ей об этом письма. Однажды, застав меня за чтением нескольких предложений, которые он оставил на столе подсыхать, – излияние похотливой подростковой фантазии, – он выхватывает у меня листок.

– Так нелепо, – говорю я. – Тебе повезло, что она мне нравится.

– Я бы не сказал, что мне повезло, – говорит он. – Это лето тянется безрадостно.

– В этом тебе некого винить, кроме себя самого.

Чтобы доказать ему, что мне все равно, я предлагаю ему пригласить Бек в гости. Я счастлива видеть ее – глупышку Бек, – она кружится по дому, безмятежная вспышка восхитительного солнечного света, и присоединяется ко мне в моей ненависти по отношению к Мэри и ее мерзкой девчонке. Похоже, она простила мне тот ужасный вечер прошлой осенью. Мы катаемся на лодке по озеру и по очереди садимся на весла.

– Я бы младенца не вынесла, – безо всякого выражения говорит она мне однажды. – Отвратительно, что из них вечно что-то льется и сверху, и снизу, да еще этот запах дерьма и прокисшего молока.

Она рассказывает, в какой приходит ужас, когда ее «женские дела» не начинаются вовремя, если Пол был недостаточно осторожен.

– Это ужасно, да? – продолжает она. – Не хотеть младенца. Я ведь должна его хотеть. Знаю, что должна. – Она вздыхает. – Вообще, он очень похож на Стиглица. То одно ему не так, то другое, вечно чувствует, что сделал недостаточно, и хочет, чтобы я ему говорила, что он сделал достаточно, вообще постоянно чего-то ему не хватает, что-то все время не так. Но когда он уезжает по делам, я чувствую себя такой одинокой и никому не нужной.

– Оторви-ка мне полоску от той наволочки, пожалуйста.

У нас над головами гудит мошкара, я отмахиваюсь от нее. Бек отрывает тонкую полоску ткани. Я вбиваю колышек молотком для крокета и подвязываю ветку.

– Но иногда при нем бывает даже хуже, – продолжает она. – Когда он вроде бы рядом, но настолько погружен в работу или еще во что-нибудь такое важное, получается, что я занимаю в его мыслях не больше места, чем шторка для душа, а это, по-моему, даже хуже – быть с кем-то и при этом чувствовать себя чуть ли не более одинокой, чем когда ты одна.

Она спрашивает, понимаю ли я, о чем она.

И тогда я ей отвечаю. Мне невыносимо здесь находиться, когда в доме творится такое. Всего как будто через край: шума и суматохи, его тревоги по поводу Китти, его помешательства на ребенке секретарши, отказа от того ребенка, которого хочу я, и его склонности думать, будто он знает меня лучше, чем я знаю себя сама.

– Это изматывает меня, – говорю я.

Бек кладет ладонь мне на плечо.

– Мне так жаль, Джорджия.

Я качаю головой. Все это уже чересчур. Слишком много народу в доме. Включая ее саму. Но этого я ей не говорю.

В тот же день, услышав их с Мэри голоса в соседней комнате, я вхожу и говорю, что мне нужно обсудить с ним кое-что наедине.

Он поднимается со мной на второй этаж и садится на край кровати. Глаза его подергиваются темной завесой печали, когда я пытаюсь ровным голосом до него донести, что, если я поеду проведать наших друзей, Шоффлеров, в Мэн, от этого всем будет только лучше. Они тут смогут вволю развлекаться. Он сможет носиться с этой избалованной девчонкой и обхаживать свою секретаршу. И сколько угодно возиться со снимками грудей и аппетитных ляжек Бекалины.

– В чем ты