зарос, где буреломом. К полудню сделали короткий привал у ручья, перекусили сухарями да вяленым мясом, попили водицы.

— Тут вроде и места обычные, — заметил я, оглядываясь по сторонам. — Ничего особенного пока не видать.

— Дальше начнётся, — коротко бросил Гарпанча, поднимаясь и отряхивая колени.

И точно — начало «дальше» дало о себе знать уже часа через два, когда мы поднялись на очередной пологий кряж.

Первым обратил внимание Митрич — остановился резко, прислушался, склонив голову набок.

— Слышите?

Я тоже замер. Откуда-то издалека, с той стороны, куда мы направлялись, доносился звук — протяжный, низкий, то ли стон, то ли вой, тянувшийся секунд десять, а потом обрывающийся резко, будто отрезанный ножом.

— Ветер, поди, — предположил я, хотя, признаться, звук показался мне странным — слишком уж ровным для случайного порыва.

— Может, и ветер, — с сомнением протянул Митрич, крестясь украдкой. — Только что-то мне не по себе от этого ветра, Александр Андреевич.

Мы постояли, вслушиваясь. Минуты через три звук повторился — тот же самый, будто под копирку, с той же продолжительностью.

— Гарпанча, — я обернулся к проводнику. — Ты как думаешь, что это?

Тунгус нахмурился, пожал плечами:

— Не знаю, хозяин. Раньше не слышал такого. Может, зверь какой.

— Какой же зверь так ровно да через одинаковое время воет? — не выдержал Митрич. — Тут неспроста что-то, ох неспроста…

— Пойдём дальше, — я решительно закинул котомку за плечи. — Разберёмся по пути, коли придётся.

Звук повторялся ещё дважды за следующий час пути — с одной и той же стороны, с одним и тем же почти математическим интервалом. Митрич всё больше мрачнел, то и дело поглядывая в ту сторону, откуда доносился вой, а Гарпанча, хоть и держался внешне спокойно, тоже заметно прибавил шагу, будто желая поскорее миновать это место.

К вечеру вышли на край обширного болота — марь тянулась насколько хватало глаз, редкие чахлые лиственницы торчали из неё, будто вехи на кладбище великанов.

— Здесь заночуем, — решил Гарпанча, указывая на сухой пятачок у края мари, где стоял островок из нескольких кедров. — Дальше в темноте не пройти, топко.

Развели костёр, поужинали наскоро, разложили лапник для ночлега. Солнце давно село, и над болотом стал сгущаться туман — сначала жиденький, почти прозрачный, а потом всё более плотный, стелющийся низко над самой землёй.

— Гляньте-ка… — вдруг тихо произнёс Митрич, привставая и вглядываясь в темноту над марью.

Я обернулся. Среди клубящегося тумана, довольно далеко, там, где начинались открытые болотные пятна, мерцал странный голубоватый свет — не яркий, скорее призрачный, то вспыхивающий чуть сильнее, то почти угасающий, и при этом словно бы… перемещающийся.

— Свят, свят, свят… — забормотал Митрич, торопливо крестясь. — Огни блуждающие! Слыхал я про такие, да своими глазами не видывал ни разу. Души, говорят, неупокоенные бродят так…

— Не души это, — я всмотрелся внимательнее, стараясь не поддаваться невольной жути, что закрадывалась и в мою душу, чего греха таить. — Погоди-ка…

Я напрягал память, вспоминая обрывки давно забытых знаний из школьной программы, из какой-то передачи по телевизору, что смотрел ещё в той, прежней жизни.

— Болотный газ, кажется. Или гнилушки светятся — фосфоресценция называется. На болотах бывает такое, ничего сверхъестественного.

— Ага, как же, ничего сверхъестественного, — недоверчиво проворчал Митрич, впрочем, слегка приободрившись от моего спокойного тона. — А отчего ж он движется-то, огонёк этот, коли просто гнилушка светится? Гнилушка-то с места не сдвинется сама по себе!

Возразить мне было, признаться, нечем — насчёт движения огней я и сам толком не помнил объяснения, то ли ветер туман гонит вместе со свечением, то ли ещё что.

— Может, ветром относит туман вместе со свечением, — предположил я не слишком уверенно. — Или газ выходит неравномерно, оттого и кажется, будто движется.

Гарпанча, до того молча наблюдавший за огоньком, вдруг тихо произнёс:

— У нас про такое тоже байки есть. Огненный дух, что путников с дороги сбивает. Заманивает вглубь болота, а там топь, пропадёт человек.

— Вот! — Митрич аж подскочил. — Слышите, Александр Андреевич? Даже тунгус говорит, что неспроста это!

— Байка есть, да только я не верю особо, — тут же поправился Гарпанча, впрочем, без прежней уверенности в голосе. — Дед рассказывал, для того и рассказывал, чтоб дети к болоту ночью не совались, топь-то и вправду есть, огонёк тут ни при чём.

— Вот и я о том же, — я решил воспользоваться моментом, чтобы разрядить обстановку. — Байка — она чтоб от беды уберечь, а не чтоб бояться попусту. Огонёк этот — штука естественная, вроде как гнилое дерево в темноте светится, только на болоте иначе получается, через газы особые. Наука объясняет.

Митрич хмыкнул недоверчиво, но спорить не стал — видно, всё же немного успокоился.

Я тем временем достал из котомки компас — привычка, въевшаяся с давних экспедиций, проверять направление хотя бы изредка, даже когда идёшь по знакомому проводнику.

Стрелка вела себя странно.

Я нахмурился, поднёс компас ближе к глазам, потряс легонько — стрелка вместо того, чтобы указывать привычно на север, металась, будто пьяная, то замирая в одном направлении, то вдруг резко отклоняясь в сторону, где виднелся приметный кряж — тот самый, откуда доносился давешний вой.

— Это ещё что за чертовщина… — пробормотал я, уже не в силах сдержать невольную оторопь.

— Что там, хозяин? — насторожился Гарпанча.

— Компас барахлит. Стрелка не туда кажет, будто её тянет куда-то в сторону.

Митрич, услышав это, аж побледнел:

— Вот те раз… Значит, правду говорят — место заколдованное! Даже железо слушаться перестаёт!

— Погоди панику разводить, — я постарался сохранить невозмутимый вид, хотя, признаться, и сам почувствовал холодок по спине. — Тут дело, скорее, не в колдовстве, а в породе какой-то особой. Магнитная руда бывает — она стрелку компаса притягивает, сбивает с толку. Читал я про такое.

— Магнитная руда? — недоверчиво переспросил Митрич. — Это как же?

— А так, что в земле не просто камень лежит, а с железом каким-то, особым, что само по себе как магнит действует. Оттого и компас плутает, — я пожал плечами, впрочем, сам не до конца уверенный в собственном объяснении. — Дело обычное, для геологии известное.

— Хм… — Митрич покосился на компас с явным подозрением, но спорить не решился — видно,