Я лихорадочно прикинул обстановку. Ситуация была скверной. Позади нас отвесная скала, спускающаяся от самого истока родника. По бокам — те же каменные выступы сопок, неприступные, во всяком случае, для быстрого отступления. А единственный путь наружу, тот самый узкий проход вдоль ручья, которым мы сюда и пришли оказался теперь как раз там, откуда вышел медведь, между нами и спасением.

Ловушка. Самая настоящая, природная ловушка, которую я ещё недавно с таким восторгом расписывал как идеальное место для крепости.

— Ружьё… — прошептал Митрич, медленно, дюйм за дюймом, начиная тянуться к висевшей на плече берданке.

— Не смей! — так же тихо, но резко бросил Гарпанча, в голосе его прозвучало нечто, заставившее Митрича замереть на полудвижении.

Тунгус сам стоял неподвижно, будто окаменев, глаза его были прикованы к зверю, но в них читался не столько страх, сколько напряжённая, лихорадочная оценка ситуации.

— Резко двигаться нельзя, — очень тихо, почти не разжимая губ, произнёс Гарпанча. — Испугается — бросится. А попадёшь плохо — ещё злее станет, на нас же и кинется, раненый.

— Так что ж делать-то⁈ — сдавленным шёпотом отозвался Митрич, рука его так и застыла в полпути к оружию.

Медведь тем временем сделал ещё один шаг, снова принюхиваясь, глухо, утробно рыкнув — не то предупреждая, не то просто выражая недовольство непрошенными гостями на своей территории.

Я лихорадочно соображал. Мысли метались, то вспоминались какие-то обрывки прочитанного давным-давно, ещё в прежней жизни, про поведение медведей, то накатывал первобытный, животный ужас, требующий бежать, спасаться, хоть куда, хоть как.

Но бежать было некуда. В буквальном смысле слова.

Зверь, судя по всему, тоже почувствовал нашу неуверенность, нашу скованность — сделал ещё пару шагов, уже увереннее, ближе, и снова коротко, грозно рыкнул, приподнимаясь на миг на задние лапы, демонстрируя весь свой внушительный рост.

Митрич за моей спиной издал сдавленный, полузадушенный звук — не то молитву, не то просто нечленораздельный всхлип ужаса.

Гарпанча стоял неподвижно, как статуя, но я заметил — рука его медленно, очень медленно, скользнула к поясу, туда, где висел нож. Оружие, впрочем, откровенно бесполезное против такой туши, случись худшее.

Секунды тянулись мучительно долго. Медведь покачивал головой из стороны в сторону, будто раздумывая, что делать дальше с этими странными двуногими, посмевшими явиться на его территорию, к его водопою.

А отступать нам было решительно некуда.

«Кто-то же должен что-то сделать», — проскользнула паническая мысль.

Только вот, судя по всему, этим «кем-то» предстояло оказаться мне — не потому, что я был храбрее остальных, а потому, что просто первым сообразил хоть какой-то план действий, пусть и весьма сомнительный по надёжности.

Медленно, стараясь не делать ни единого резкого движения, я начал поднимать руки — ладонями вперёд, раскрытыми, показывая пустоту.

— Тихо, тихо… — прошептал я, сам не зная толком, кому это адресовано больше — зверю или собственным трясущимся коленкам. — Спокойно, братцы, без паники…

— Александр Андреевич, вы что творите⁈ — сдавленно прошипел Митрич. — Стойте на месте!

— Молчи, — так же тихо отозвался я, не отрывая взгляда от медведя. — И не двигайся. Гарпанча, тоже.

Я сделал крохотный, едва заметный шаг вперёд — не к зверю, не навстречу опасности, а скорее чуть в сторону, отделяясь от остальных, чтобы, если что, внимание сосредоточилось на мне одном.

— Ну, здравствуй, хозяин, — произнёс я вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно, без дрожи, хотя внутри всё сжималось в тугой холодный комок. — Прости, что потревожили твои владения. Мы не по злу пришли.

Медведь навострил уши, склонил голову набок, разглядывая меня с явным недоумением — видно, не привык, чтобы двуногие с ним разговаривали.

Я и сам, признаться, не особо верил, что подобная тактика может сработать — где-то читал, кажется, что с медведями так поступают, разговаривают спокойным голосом, не бегут, не провоцируют, но одно дело — читать про это в тёплой квартире, совсем другое — испытывать на собственной шкуре посреди дикой тайги, когда позади скала, а спереди без малого центнер разъярённых мышц и когтей.

Но других вариантов, признаться, не оставалось совсем.

— Мы гости здесь, — продолжал я тем же ровным тоном, медленно, дюйм за дюймом продолжая держать руки поднятыми. — Не охотники на тебя, не враги. Пришли — да уйдём, тебе мешать не станем.

Зверь глухо, но уже как будто менее агрессивно рыкнул, продолжая покачивать головой, будто оценивая непонятное, странное поведение существа перед ним.

И тут, то ли инстинктивно, то ли уже почти сознательно, рука моя, всё ещё поднятая, коснулась висевшего на груди мешочка — того самого оберега, что дал мне Иван перед выходом. Пальцы нащупали его сквозь ткань рубахи, и я, повинуясь какому-то внезапному наитию, аккуратно, не опуская другой руки, вытащил мешочек наружу, так, чтобы он оказался на виду.

— Гляди, — тихо произнёс я, чуть склонив голову в сторону оберега. — С добром пришли. Не хозяева тут — гости.

Медведь замер.

Несколько долгих, томительных секунд он стоял неподвижно, только его ноздри раздувались, будто ловя какой-то новый, привлёкший внимание запах. Потом он сделал шаг вперёд — не бросок, а именно шаг, медленный, изучающий — и снова принюхался, теперь уже явно к чему-то на мне, вытянув морду.

Я стоял, не шевелясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а по спине стекает холодный пот, несмотря на прохладу тенистой поляны.

Медведь фыркнул — громко, требовательно, — потом ещё раз, будто что-то в запахе показалось ему знакомым, но не до конца понятным. Он потоптался на месте, снова коротко рыкнул — но уже как-то иначе, без прежней угрожающей ноты, скорее с недоумением.

— Уходи, хозяин, — тихо, но твёрдо продолжал я, сам уже не до конца понимая, кого убеждаю больше — зверя или самого себя. — Нам чужого не надо. Мы своей дорогой пойдём.

Ещё одно долгое, мучительное мгновение — и вдруг медведь, будто окончательно решив для себя какой-то важный вопрос, фыркнул в последний раз, развернулся всей своей массивной тушей и неспешно, вразвалку, двинулся обратно в заросли, откуда и появился, ни разу больше не обернувшись в нашу сторону.

Треск веток постепенно стихал, удаляясь, пока не смолк совсем.

Несколько долгих секунд никто из нас не решался пошевелиться, будто боясь, что зверь вот-вот передумает и вернётся.

— Он… ушёл? — наконец выдавил Митрич севшим голосом.

— Кажется, да, — я медленно опустил