— будет хуже.

Женщина закричала.

— Тихо, — сказал я.

Хозяин сделал шаг ко мне.

Я поднял сулицу и упёр наконечник ему в грудь.

— Ещё шаг — и мальчишка останется без отца.

Он остановился.

Радим подо мной дёргался, хрипел от злости.

— Велесовская падаль! — выкрикнул он.

— Не велесовская, — сказал я.

— А какая?

— Сегодня просто падаль.

Он перестал дёргаться. Может, ожидал оправдания. Может, угрозы. Может, удара.

Я отпустил его не сразу.

— Лежать.

— Пусти!

— Лежать, сказал.

Хозяин тяжело дышал.

— Что тебе нужно?

— Конь. Еда. Сухая одежда. Овёс. Тряпки на перевязку. Игла, нитка. Соль, если есть. Фляга.

Он смотрел на меня так, будто я уже ударил его топором.

— Конь один.

— Вижу.

— Без него я дров не вывезу. Весной пахать нечем будет.

— Доживи до весны.

Женщина у крыльца тихо сказала:

— Детям чем жить?

Я поднялся с мальчишки и отступил на шаг, чтобы видеть всех сразу.

— Живыми.

Она зажала рот рукой.

Старуха на крыльце вдруг сказала:

— Не велесовский он.

Хозяин резко посмотрел на неё.

— Мать.

— Не велесовский, говорю. Те приходят сытые. Этот из могилы вылез.

Мне не понравилось, как она сказала. Слишком близко к правде.

Хозяин медленно нагнулся к Радиму, поднял его за плечо. Мальчишка хотел вырваться, но отец удержал.

— Делайте, что он велит, — сказал хозяин.

Женщина всхлипнула.

— Твердята...

— Делай.

Я не входил в избу первым. Заставил хозяина идти впереди. Женщину оставил у крыльца с собакой, старуху — у двери. Радима держал перед собой. Не как щит. Скорее как напоминание: если он снова кинется, я могу не успеть быть мягким.

В избе было тепло.

От этого стало хуже.

Пахло хлебом, дымом, кислой капустой, овчиной, старым деревом. У печи лежали детские лапти. На лавке — недошитая рубаха. У окна стояла маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом.

Я отвёл взгляд.

— Одежду, — сказал я.

Хозяин достал из сундука старую, но сухую свиту, штаны, рубаху, запасные портянки. Не новые. Зато чистые и целые.

— Еду.

Лада вошла молча. Достала хлеб, сухари, кусок сала, маленький мешочек соли. Руки у неё тряслись. Она пыталась не смотреть на меня.

— Овёс.

— В амбаре, — сказал Твердята.

— Собери.

Пока он ходил, я перевязал бок. Старая повязка уже пропиталась кровью и прилипла. Когда я отодрал её, в глазах потемнело. Я сел на лавку, стиснул зубы и промыл рану водой из ковша. Лада стояла рядом и смотрела, как я неловко тяну новую тряпку.

— Так не затянешь, — сказала она вдруг.

Я поднял глаза.

Она сама испугалась своих слов.

— Подойди, — сказал я.

Твердята дёрнулся.

— Нет.

— Я не трону её.

— Ты уже всё тронул.

Я посмотрел на него.

Он отвернулся первым.

Лада подошла. Быстро, зло, почти не касаясь меня, но перевязала лучше, чем я смог бы сам. Когда затягивала узел, я непроизвольно вдохнул через зубы.

— Больно? — спросила она.

Не с жалостью.

С ненавистью.

— Да.

— Хорошо.

Я кивнул.

— Хорошо.

Она отступила.

Радим стоял у печи и смотрел на меня так, как смотрят на волка, которого ещё не успели добить.

Я достал кошель, снятый со старого дружинника. Там были мелкие монеты. Немного. Жалкая горсть, почти ничего против коня.

Основное серебро пропало вместе с санями. С теми санями, на которых ещё вчера ехали Ждан, Буряй и Нечай.

Я высыпал монеты на ладонь, отсчитал половину и положил на стол.

Твердята посмотрел на них и усмехнулся.

— Это не конь.

— Знаю.

— И не четверть коня.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я завязал мешок с едой.

— Верну.

Он почти рассмеялся. Смех вышел сухой, злой.

— Кто ты такой, чтобы возвращать?

Я помолчал.

Имя могло убить их не хуже моего ножа. Если оно выйдет за двор, если кто-то донесёт, если Борятины люди узнают, что здесь дали коня Святославу Меровичу, разбираться не будут. Никому не будет дела, просили их или грабили.

Но без имени обещание было пустым.

Я сказал:

— Святослав Мерович.

В избе стало тихо.

Лада отступила на шаг. Старуха у двери медленно коснулась лба и груди, как человек, который не знает, кого сейчас лучше просить о защите. Твердята побледнел, но не поклонился. Радим перестал щуриться и вдруг стал просто мальчишкой, которому страшно и интересно одновременно.

— Вот оно что, — сказал Твердята.

Он посмотрел на мою кольчугу, на плащ, на меч, на кровь у перевязки.

— Ты тот самый.

— Какой?

— Самозванец.

Радим резко повернулся к отцу.

— Тять...

— Молчи.

Твердята больше не смотрел на меня как на велесовича. Теперь в его глазах было другое: не меньше страха, но больше понимания. Он слышал обо мне. Значит, слух уже дошёл и сюда.

— По дороге говорили, — сказал он. — Утонул княжич. А теперь ходит какой-то, имя его берёт. Людей мутит. Велено смотреть раненых, одиноких, с чужим железом. Велено на заставу вести или старшему сказать.

— И поведёшь?

Он посмотрел на сулицу.

— Сейчас? Нет.

— Княжич не утонул.

— А я откуда знаю? Может, не утонул. Может, утонул, а ты его имя на себя надел. Мне-то что?

Я не сразу понял.

— Что?

— Что мне с того, кто в Мерове на столе сидит? Ты, Борята, морановский кто, ещё какой. Мне всё едино. Пахать мне. Дрова мне рубить. Детей кормить мне.

Он ткнул пальцем в монеты на столе.

— Приедут за данью — давай. Приедут за кормом — давай. Придут ратных людей ставить — корми. Лошадь нужна — отдай. Сено нужно — отдай. А потом князья между собой режутся, а у нас последнюю корову считают. Нам не князь нужен, княжич. Нам бы так, чтоб под чистую не обдирали. Чтоб на жизнь оставалось.

Лада тихо сказала:

— Твердята.

— А что Твердята? — Он зло посмотрел на неё, потом снова на меня. — Он имя назвал. Так пусть услышит. Князья далеко, а пустой хлев близко.

Я стоял и не мог сразу ответить.

Потому что он был прав.

Не во всём, не до конца, но в главном — прав. Ему сейчас было всё равно, кто я по крови. Он видел перед собой человека, который забирает его кобылу.

— Если сяду на