Иосиф услышал голоса – в преддверии своей бар-мицвы Самуил читал отрывок из Торы, а Сара наставляла его.

– Здесь голос должен звучать выше, – объясняла она. – Сделай паузу, прежде чем продолжить.

Сын, должно быть, сидел за письменным столом в своей спальне, а жена стояла чуть сзади, опираясь на его стул. Они репетировали каждый вечер в одно и то же время.

С момента забора костного мозга прошло два месяца. Поначалу Сара злилась и на Самуила.

– Вы оба обманули меня! – негодовала она.

Тем не менее сына она простила, а мужа – не смогла. Она сосредоточила всю свою энергию на предстоящей бар-мицве и, игнорируя Иосифа, подробно обсуждала с Самуилом планы по рассадке гостей, выбор меню, цветов, оркестра. За это время мать с сыном очень сблизились.

Раввин остался на кухне, ждать окончания репетиции. Сара спустилась вниз и, увидев его сидящего за столом в зимнем пальто, только коротко кивнула.

– Я думаю, – начал он, – что мы вдвоем могли бы поехать на выходные в Кэтскилл, в то милое местечко у озера.

Он много раз пытался поговорить с ней, писал письма с извинениями, но все его попытки оставались без внимания. Он надеялся, что поможет смена обстановки.

– Нет.

– Так больше не может продолжаться. Ты почти не разговариваешь со мной.

– Мы разговариваем, когда это необходимо, – ответила она, вытирая столешницу.

– Сара, пожалуйста!

Она отложила губку.

– Ничего не могу поделать. Каждый раз, глядя на тебя, я злюсь. Ты знал, что твой поступок причинит мне боль, но все равно сделал это. И что еще хуже, ты солгал.

С этим трудно было не согласиться. Он не мог найти себе оправдания.

– Это правда, – признался он, – но у меня не было выбора. Я знал, что, если скажу тебе, ты попытаешься остановить меня.

Сара покачала головой и ничего не ответила. Она села напротив него и постаралась принять строгий вид, но Иосиф видел, что она скорее расстроена, чем сердита.

– Я часто сидела за этим столом с Пенни и слушала, как она рассказывает о своем муже – о письмах, которые он писал другой женщине, о квитанциях за отели. Бедняжка была то в ярости, то через секунду рыдала. Она не могла поверить, что он так долго ей изменял, а она была настолько слепа. Утешая ее, я думала, как мне повезло, что в моем доме ничего подобного не происходит.

– И ты была права. Артур – презренный человек. Я бы никогда…

– О, но ты же это сделал, Иосиф! Ты предал меня. На самом деле твои действия не слишком отличаются.

– Как ты можешь так говорить?

– Когда Пенни столкнулась с Артуром, он все отрицал. Затем просил у нее прощения, умолял ради детей. Я даже думала, что, возможно, будет правильно его простить. Но она не смогла. Потому что каждый раз, смотря на него, она видела человека, который лжет ей, и это было словно ножом по горлу. Вот как я отношусь к тому, что ты сделал.

Иосиф закрыл глаза и глубоко вдохнул, как во время молитвы в синагоге. Он прокрутил в голове тот вечер, когда вернулся домой из больницы. Сара открыла входную дверь и побледнела, увидев его: Бенни поддерживал его с одной стороны, Самуил – с другой. Он все еще был одурманен анестезией, его ягодицы горели от боли, и он боялся реакции Сары.

– Боже мой, что случилось? – воскликнула она. Они отвели его наверх в спальню и уложили в постель. Бенни извинился и предоставил Самуилу рассказать о событиях этого дня. Сара была вне себя, но не от ярости, как предполагал Иосиф, а от беспокойства.

– У него посинели губы, – прошептала она. – Что-то не так. Может быть, это сердце?

– Я в порядке, – твердил он, но она ему не верила.

Самуилу, который присутствовал при выписке и слышал слова врача о том, что все прошло хорошо, тоже не удалось ее успокоить. Сара позвонила доктору Сокелю и настояла на его срочном визите.

Она была так взвинчена, что не переставала вздыхать и ходить взад-вперед. Принесла мужу стакан воды, достала из шкафа дополнительное одеяло, положила ему на лоб мокрое полотенце. Только когда приехал Сокель, послушал сердце мужа и заверил ее, что все в норме, она смогла расслабиться.

– Слава Богу, – выдохнула она.

Раввин вспомнил, что тогда пробормотал то же самое себе под нос. Сара не сердится на него. Ее беспокойство о его благополучии затмило гнев. Она простит его.

Слава Богу!

Однако, проснувшись на следующее утро, он увидел, как жена укладывает одежду в чемодан.

– Что ты делаешь? – встревожился Иосиф.

– Уезжаю.

– Уезжаешь?

– Ты солгал мне, – сказала она. – Вы с Самуилом оба солгали мне.

– Но, Сара, это не так. Я никогда…

– Мне очень жаль, Иосиф, но я не могу сейчас находиться в этом доме.

Сара прожила у Пенни целую неделю. Вернувшись, она свела их общение к минимуму.

Раввин открыл глаза и посмотрел на жену.

– Помнишь тот день в синагоге, когда я не смог закончить утреннюю службу? – спросил он. – Я сказал, что заболел гриппом. Это правда, у меня были все симптомы – головные боли, головокружение, недостаток сил, но они были вызваны не вирусом. То был мой больной разум, такой темный и безнадежный. В то утро в синагоге у меня было ощущение, что кто-то держит меня под водой и я перестал дышать. У меня не было сил продолжать.

Он сделал паузу, чтобы понять, производят ли его слова хоть какой-то эффект.

– Я был подавлен, Сара, – сказал он. – Но я боялся сказать тебе. Мне было стыдно.

Она безучастно смотрела на него.

– Возможность поделиться костным мозгом с тем, кто отчаянно в нем нуждался, казалась мне выходом из темноты. Спасением, обретением надежды.

Он потянулся к руке Сары, но она остановила его.

4

Выйдя на рассвете из дома, Нина ощутила бодрящую прохладу. Свежий, холодный воздух щекотал ей нос. Приближалась зима, и ей это нравилось.

Проходя мимо салумерии, расположенной в конце квартала и заполнявшей округу аппетитным запахом вяленого мяса и острых сыров, Нина помахала младшему Бонинно, открывающему магазин. Затем свернула направо на Виа Мадзини и вошла в кафе, где они с Карлой встречались перед работой. Увидев женщину, Лоренцо насыпал молотый кофе в съемный фильтр, вставил его в машину и включил ее.

– Сегодня важный день? – спросил он, протягивая ей чашку дымящегося эспрессо.

Нина кивнула.

– Отметка в сто дней. Значимый этап при трансплантации. Большинство осложнений случается в течение первых трех месяцев. Какое облегчение, что все закончилось. –