Госпиталь — за вторым поворотом. Под открытым небом, потому что палатки кончились. Пахло кровью и мочой, и ещё — тем сладковатым, стоячим, которое преследовало с первых шагов по этой земле.

Раненые лежали на земле, на шинелях, на телегах без колёс. Десятки. Николай считал по привычке — бросил на третьем десятке, потому что не мог определить, где кончаются раненые и начинаются те, кто просто лёг. Один солдат лежал на спине, глаза открыты, руки вдоль тела, и ран на нём не было — ни бинтов, ни крови. Просто лежал. И челюсть тряслась — мелко, часто, и зубы стучали, и звук шёл ровный, деревянный, как стук костяшек. Не от холода. Мышцы, которые не отдыхали тридцать дней, вошли в мелкий постоянный тремор, и остановить его — нечем.

Сестра — одна. Молодая, руки в крови по локоть, передник бурый. Перевязывала — тряпками, рваными рубахами, портянками, потому что бинтов не было. Карболки не было. Морфия не было. Она работала, и руки шли ровно, и Николай видел: не спит тоже, и глаза те же, и она одна на это поле, и работает, и руки ровные.

Посмотрела на Николая — на шинель, на фуражку, на погоны, которых нет, — и сказала:

— Бинты. Если бинты привезли — говорите. Если нет — проходите, не мешайте.

Не узнала. Или узнала — и ей было всё равно. Бинты важнее императора.

— Будут бинты, — Николай сказал. — И палатки. И морфий. Сегодня.

Сестра посмотрела на него — долго, секунды три. Скулы обтянуты, руки в крови. Потом вернулась к раненому. Не поблагодарила.

Генерала нашёл в блиндаже — единственном, с крышей и дверью. Дверь — настежь, и из двери — запах: коньяк, пот, земля. Блиндаж тесный, тёмный, свеча горит криво, воткнута в бутылку. Карта на столе — залита, пятна тёмные, и на карте стоит стакан, и в стакане — что-то, и Николай не стал разглядывать.

Генерал-майор. Сидел за столом, мундир расстёгнут до третьей пуговицы, подбородок небрит, глаза — те же, но другие: в них было что-то, чего у солдат снаружи не было. Стыд. Генерал знал, что делает, и знал, что это видно, и когда Николай вошёл — дёрнулся, попытался встать, и стул опрокинулся, и бутылка на полу покатилась, и коньяк потёк по земляному полу, и запах стал гуще.

Мордвинов стоял в дверях — босой, грязный, блокнот под мышкой. Демьянов — за его плечом, внутри, у стенки. Не у входа, не снаружи — внутри. Не оставит. Смотрел в стену, ровно, прямо, старательно не поворачивая головы к столу, к бутылкам, к генералу. Ничего не видел. Ничего не слышал.

Николай же смотрел. На мундир, на бутылки, на карту, на стакан. На человека, который неделю назад остался старшим на фронте — без штаба, без связи, без приказов, с людьми, которые не спят месяц, — и сломался. Не от трусости. От того, что ноша оказалась не по нему. Четверть миллиона солдат, одиннадцать тысяч мёртвых за неделю, и никто не сказал ему, что делать. Говорить было некому.

Но у всех так. У Юденича на Кавказе, у Корнилова на Юго-Западном, у него самого, который вторые сутки не спит и третью неделю не знает, что за горизонтом. Разве он знает, что делать? Разве у него есть ответ, от которого мертвецы лягут обратно и небо посинеет? Нет. Нет ответа. Но он несёт, потому что больше некому, потому что корона, и отец, и те люди в окопе с чёрными глазами, которые пытались встать и не смогли.

А этот — пьёт.

Гнев поднялся — горячий, тяжёлый, от живота к горлу. Кровь стучала в висках. Николай хотел подойти, взять его за грудки и трясти — долго, сильно, пока не вытрясет из этого мундира всё: коньяк, и стыд, и те тридцать дней, в которые генерал пил, пока его солдаты стояли в воде с чёрными глазами. Его солдаты. Его люди. Одиннадцать тысяч за неделю — его.

Кулаки сжались сами — пальцы белые, ногти в ладонь. Николай стоял и чувствовал, как кулаки горят, и горло горит, и сделать шаг — один шаг — и взять этого человека за мундир.

Отец. Гатчина. Вечер. «Кричать не нужно. Если ты прав — достаточно смотреть.»

Разжал. С усилием, палец за пальцем, как разжимают клещи. Опустил руки вдоль тела.

Посмотрел на генерала. Молча. Долго — пять секунд, десять.

— Вы отстранены, — сказал. Тихо. Тише обычного.

Генерал побелел. Не от слов — от голоса. Потому что тихий голос императора — тот, от которого когда-то бледнели министры и генерал-губернаторы, — был голосом человека, который уже решил, и решение не обсуждается, и следующее слово будет «конвой».

Следующее слово было:

— Полковник Маслов. Где?

Мордвинов — из-за двери, по памяти:

— Третий корпус, Ваше Величество. Командует тридцать седьмой дивизией. На связи.

— Вызвать. Принимает командование фронтом. Приказ — от моего имени. Первое: связь со всеми частями восстановить в течение суток. Второе: госпиталь под крышу, палатки из корпусного резерва, бинты, морфий, карболку — всё, что есть. Третье: запросить Ставку — священников пятьдесят, иконы из монастырей, подкрепление. Четвёртое: всех, кто спит, — не будить. Ни при каких обстоятельствах.

Мордвинов записывал. Карандаш шёл по мокрому блокноту — буквы расплывались, но Мордвинов писал, босой, в грязном кителе, и рука не дрожала.

Генерал стоял у стола. Руки по швам. Лицо — белое, мокрое.

— Ваше превосходительство, — Николай сказал. Тихо, ровно. Без злости — злость ушла, осталась ясность. — Вы будете отправлены в тыл. Что с вами дальше — решит военный суд. Но сейчас — идите. Не мешайте.

Генерал вышел. Шаги — неровные, тяжёлые, — стихли за поворотом. Бутылка на полу всё ещё катилась — медленно, по кривому земляному полу, и коньяк всё ещё тёк.

Николай стоял посреди блиндажа. Стол, карта, свеча. Запах коньяка и земли. Блиндаж командующего фронтом — тесный, тёмный, грязный. Его теперь. На ближайшие часы — его.

Повернулся к Мордвинову:

— Анатолий Александрович. Найдите посыльного — отправьте к мосту. Конвойным и шофёру: ждать в Болграде, не у моста. И найдите себе сапоги. — Посмотрел на босые ноги Мордвинова, грязные, красные от холода. — Любые. Это приказ.

Мордвинов кивнул. Посмотрел на свои ноги — как будто впервые заметил. Вышел.

— Демьянов.

Демьянов шагнул из угла.

— Стой здесь. У двери. Пока не пришлют караул.

— Есть, вашбродие.