— Дорогу помнишь?

Сальников кивнул, и кивок вышел медленным, тяжёлым, как будто голова весила больше, чем вчера.

— До какой линии?

— До третьей, ваше превосходительство. Дальше не ходили.

— Склад — где именно?

Сальников наклонился к карте и ткнул пальцем. Ноготь обломан, под краем — полоска тёмного, маслянистого, которое не отмывалось. У Ефимова было такое же.

— Блиндаж, третья линия, справа по ходу сообщения, за поворотом. Бочки у стенки, пять или шесть. Полные — я по одной стукнул, глухая.

Корнилов смотрел на палец, на карту, на линию хода сообщения между второй и третьей — того хода, где Дьяков шёл за ними и перестал идти.

— Как обойти пирамидки?

Сальников побледнел — губы стали того же цвета, что кожа, лицо ровное, восковое.

— Боковой ход, — Сальников сказал. Голос ровный, рабочий — держался. — Правее основного. Узкий, низкий, нужно пригибаться. Обшивка дубовая, крепкая. Выходит к третьей линии, к складу. Мимо второй — мимо... того — не идёт.

— Ты проверял?

— Мы по нему шли обратно, ваше превосходительство. Когда... после. — Сальников смотрел на карту, не на Корнилова. — Чисто. Жижа в стенках есть, но мелкая, тонкая. Лиц — нет.

Корнилов отметил на карте — карандашом, пунктиром: боковой ход, склад. Расстояние от своих позиций — верста, полторы. Днём, ротой — туда и обратно за три часа, если не задерживаться.

Громов заглянул в блиндаж. Посмотрел на карту, на пунктир.

— Может, сначала Сирко положит серию? Разнести там всё к чёртовой матери, потом идти.

— Керосин на третьей линии, — Корнилов сказал. — Пять бочек. Одно попадание — и жечь Ефимова нечем.

Громов посмотрел на карту. На пунктир, на крестик у третьей линии. Кивнул.

— Ногами, значит.

— Ногами.

Связист вызвал Ольховку. Романовский слушал — привычно, без пауз. Корнилов диктовал: артиллерия в готовности, резервную роту на позицию для прикрытия, обоз ближе. Романовский записывал. Потом — тише: «Потери по корпусу за неделю, Лавр Георгиевич. Семнадцать убитых, двадцать шесть раненых. Четверо — свои руки.» Пауза. «Сжигаете?» — «Сжигаем, Иван Павлович.»

— Днём выходим, — Корнилов сказал. — Ротой. Первую линию занимаем, от неё — группа к складу по боковому ходу. Ты поведёшь.

Сальников посмотрел на него. Не отвёл, не опустил — посмотрел прямо, и Корнилов увидел, как что-то в запавших глазах собралось, затвердело, встало на место.

— Есть, — сказал. Тихо.

— Приказ по роте: на символы не смотреть. Кто увидел — бить по лицу, как ты Ефимова. Отводить взгляд. Не читать.

— Есть.

Сальников встал. Козырнул. Вышел. Шаги по настилу — ровные, невесомые, как у человека, который привык ходить тихо.

Корнилов записал:

Контратака. Цель: керосин (бочки, 5-6 шт.), дерево. Маршрут: через 1-ю линию, боковой ход к складу (обходит 2-ю линию и пирамидки). Днём. Ротой. Сальников — проводник. Приказ: на символы не смотреть. При воздействии — удар по лицу. Не читать.

Закрыл тетрадку. За стенкой Прохор гремел чайником, и по блиндажу пополз запах распаренного дерева — мокрая жесть, горячая крышка, пар.

Тронул крест. Тёплый.

Вышли в полдень. Корнилов шёл первым — за ним Громов, Сальников, то, что осталось от второй роты. Сорок человек, винтовки на ремне, штыки примкнуты. Василия не брал: священник нужен на позициях, для ночи. Днём обойдутся.

Через проход в проволоке — три ряда колючей, ржавой, увешанной обрывками ткани — и вышли на ничейную. Открытое пространство ударило сразу: небо навалилось сверху, низкое, ровное до горизонта, и вокруг не было стенок, не было обшивки, не было потолка. Ветер задувал в лицо — слабый, мокрый, с привкусом гнили. Ни укрытия, ни мёртвого угла. Корнилов осмотрелся: ровное поле, воронки, грязь, и до немецкой проволоки — полверсты.

Грязь чавкала под сапогами, глубокая, жирная, и каждый шаг давался с усилием — нога тонула, грязь хватала подошву, приходилось выдирать. Воронки от снарядов — полные бурой водой с радужной плёнкой. В одной лежала каска, немецкая, донышком вверх, и в ней стояла вода, мутная, коричневая. Корнилов обошёл.

Считал шаги. Двести — проволока позади, своя позиция превратилась в тёмную полоску в грязи. Триста — воронки кончились, началась ровная земля, утоптанная, с колеями от повозок. Четыреста — запах изменился.

Поначалу — обычная ничейная вонь: мокрая земля, старый порох, гниль. Потом — поверх, как будто кто-то накинул тяжёлое одеяло, — смоляное, приторное, от которого горло сжималось и во рту появлялся привкус, металлический, тошнотный. Корнилов знал этот запах. Та сторона.

Солдаты за спиной шли молча. Кто-то кашлянул, кто-то сплюнул — негромко, себе под ноги. Сорок пар сапог по грязи — осторожно, как по чужому двору.

На пятой сотне шагов крест на груди стал прохладным. Не сразу — не так, как остывает зимой, когда металл забирает тепло тела. По-другому: был тёплый, привычный, незаметный, а стал ощутимым, отдельным от кожи. Корнилов прижал ладонь поверх гимнастёрки — прохладный, как монета, которую подержали в тени. Через десять шагов — холоднее. Через двадцать — холодный, ощутимо холодный. Корнилов опустил руку. Крест чувствовался сквозь ткань — отдельный, ледяной, чужой на тёплой коже.

Громов шёл рядом, в двух шагах. Посмотрел на Корнилова — на ладонь, которая только что лежала на груди. Ничего не сказал. Поправил ремень винтовки на плече и посмотрел вперёд, туда, где в грязи начинались столбы немецкой проволоки.

Немецкая проволока — тоже ржавая, тоже с обрывками. Но рваная. Смятая, вдавленная внутрь, к немецким позициям, как будто по ней прошло что-то широкое и тяжёлое, и не остановилось. Проход — шириной в телегу, с загнутыми краями. Корнилов присел на корточки, посмотрел на срезы: колючка выгнута внутрь, к немецким окопам. Проволоку ломали изнутри.

Выпрямился. Перешагнул через смятую спираль.

За проволокой — бруствер, низкий, осевший. За бруствером — траншея. Первая немецкая линия.

Корнилов встал на краю и посмотрел вниз. Траншея глубокая, добротная — земляные стены, обшитые дубовыми досками, стойки толстые, ровные. Настил сохранился — набран плотно, с немецкой аккуратностью. Пусто.

Спрыгнул. Сапоги ударили о настил — звук гулкий, деревянный. Сквозь подошвы — тепло. Отчётливое, ровное. Корнилов переступил — то же. Настил грел, как будто под досками проложили трубы.

Пошёл вдоль стенки. Обшивка — дубовая, потемневшая, доска к доске. Между досками — щели, узкие, в палец шириной. За щелями — земля. Так должно быть. Земля за досками,