– Она вас так не называла. Ни сегодня, ни прежде.

– Может быть, не произносила самого слова, но когда белая женщина начинает объяснять, какая она важная птица и в какой беде можете оказаться вы, это равносильно тому, что вас обозвали чернокожим. – Я говорил как маньяк. Складывалось ощущение, что вот сейчас он выскочит из меня и кого-нибудь задушит. – И если она сказала такое мне, значит, говорила это и вам.

– Она просто поясняла свою мысль, Она хотела сказать, что у вас, как у негра, могут возникнуть неприятности, и вы окажетесь в безвыходном положении. – И это Гвен объясняла мне – большому специалисту по повадкам белых!

– Начнем с того, что я и вы – негры. Кроме того, она пугала меня тем, что я не смогу возразить ей в суде. Как она скажет, так и будет, а она может сказать что угодно, если я вновь не надену на себя цепи и не стану плясать под ее дудку.

Почему-то спор о расовых проблемах на берегу моря казался неуместным. Гвендолин была на грани очередного срыва. Мои руки непроизвольно обвились вокруг нее.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Пожалуйста, помогите нам.

– Нам? Вы-то какое имеете к этому отношение? Чем обязаны этой женщине?

Она высвободилась из объятий и взглянула на меня.

– Сара заботилась обо мне с юных лет.

– Объясните, с какой стати.

– Она знала мою мать, но мама умерла. Сара и Бетти – единственные родные мне люди. А теперь Бетти напугана, и ей нужна помощь. – Гвендолин бросила деньги и сказала: – Возьмите их.

Из ее груди вырвались отчаянные рыдания.

Несколько минут я стоял с глупым видом, вне себя от гнева, и по поводу этих денег, и по поводу бесцеремонности, с которой действуют белые, полагая, что могут запросто купить любого. Однако здравый смысл побудил меня подобрать деньги, пока ветер не сдует их в море.

Гвен стояла насупившись, дрожа всем телом. Когда я собрал купюры, на ее лице засияла улыбка.

– Вы поможете?

– Возможно. Но, видите ли, я не очень себе представляю, как вам помочь. Я хочу сказать, мне неизвестно, где находится Бетти, и я не знаю никого, к кому можно было бы обратиться. Здесь что-то не так.

– Что вы имеете в виду?

– Непонятно, почему она вдруг так неожиданно пропала?

– Не знаю.

– Не можете ли вы сообщить мне хоть что-нибудь, способное помочь мне найти ее?

– У нее есть ухажер, – с готовностью сообщила Гвен.

– Так, так. Кто же это?

– Его зовут Феликс. Феликс Лэндри.

– Вы говорили об этом Ходжу?

– Да, говорила.

– Что еще вы ему говорили?

– Что Оделл Джонс доводится ей кузеном.

– Говорили вы ему о Марлоне?

Глаза Гвен сузились.

– Н… нет.

– Почему же?

– Я… честно говоря, не знаю.

– Ну, должно же быть хоть какое-то объяснение.

– Он действительно погиб, мистер Роулинз? – Она коснулась моей руки.

– Да, погиб наверняка. Пока не могу доказать это, но знаю, что дело обстоит именно так.

– Он, бывало, приезжал и гостил у Бетти, когда я была еще девочкой, показывал нам фокусы на картах, смешил нас.

– Нас?

– У него был маленький племянник Терри, который приезжал играть со мной. Но он был сорванец, и они потом перестали приезжать.

– Давно ли вы здесь живете?

– С тех пор, как помню себя.

– Вы знаете, кем была ваша мать?

– У меня нет матери, – решительно заявила она, как ребенок, который хочет избавиться от кошмаров.

Гвен вошла в дом, не произнеся больше ни слова.

Как приятно остаться одному!

* * *

Возле машины меня дожидался Артур.

– Мистер Роулинз. – Он не протянул руки, не улыбнулся мне.

– Слушаю вас.

– Чего от вас хотела моя мама?

– Почему бы вам самому не расспросить ее?

Бледный юноша попытался быть серьезным. Нахмурил брови, поднял плечи. Он походил на петушка, который гневно смотрит на уличную собаку.

– Вы не знаете, во что встреваете. Это чисто семейные дела.

– Простите. – Я хотел пройти мимо него, но не успел, он развернулся и ловко врезал мне правой по носу.

Я схватил мальчишку за грудки и приподнял в воздух.

– Тпру! – прокричал он, видимо по ошибке принимая меня за коня.

У меня чесались руки, так хотелось вмазать ему, но я сдержался. Он пошатнулся и чуть не упал, я слегка подтолкнул его, и он с размаху шлепнулся задницей на землю.

Тогда я одной рукой схватил его за шиворот рубашки, другой открыл дверцу машины и, запихивая его в салон, приказал:

– Залезай!

Он молча повиновался, даже не пошевелился, когда я повернул ключ зажигания.

– Эта дорога ведет вниз к шоссе?

Артур смотрел отсутствующим взглядом прямо перед собой.

Я поехал по мощеной дороге в противоположную сторону от той, откуда приехал.

Следующие нескольких минут мы провели в нарочитом молчании. Я преодолел расстояние до глухого деревянного забора, выкрашенного в бледно-лиловый цвет, а выехав за его пределы, остановил машину.

– Итак, куда вы хотите поехать? – спросил я.

– Машину ведете вы, – ответил он капризным тоном, словно девица, повздорившая с кавалером.

– Мне надоело получать дерьмо от вашего брата. – Внизу уже виднелась автострада тихоокеанского побережья.

– Если это так, почему бы вам не оставить нас в покое? В любом случае ваша помощь никому не нужна.

– Твоей матери моя помощь нужна. Она хочет, чтобы я разыскал Элизабет Иди.

Артур с силой упер кулаки в лоб и просидел так некоторое время, потом топнул ногами. В тот момент я испытал к нему неподдельную, искреннюю нежность.

– В чем дело, сынок?

– Оставьте нас в покое, мистер Роулинз. И не разыскивайте тетю Бетти. Если вы станете и дальше раскручивать это дело, все просто развалится.

Тетя Бетти. Порыв нежности прошел, и я влепил ему пощечину.

– Скажите, почему Ходж искал вашего отца?

– Что?

– Я нашел имя Рона Хоукса на листе бумаги среди мусора Сола Линкса. Сол Линкс – сыщик, которого Ходж и твоя мать наняли, чтобы найти Бетти.

При упоминании имени отца Артур резко выпрямился. Возможно, таким образом проявились эмоции. Вполне возможно.

Мы посидели еще немного. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь приглушенным шумом волн и урчанием в животе у Артура.

– Расскажите мне об этом, – наконец попросил я любезно. Этот мальчишка для меня значит не больше, чем стрекоза, пришпиленная к картону серебряной булавкой.

Артур обернулся ко мне. Я видел, что в глубине его глаз скрыта истина, и был к ней очень близок. Подобрался почти вплотную. Но слишком близко наклонился к нему, и ощущение истины рассеялось, растворилось в расщелинах и складках его подсознания. Он взглянул на меня так,