Я знал, что такое контузия, знал, что этот тремор — штука слабопредсказуемая. У кого-то проходит через сутки, кто-то трясётся неделями, кто-то — всю оставшуюся жизнь. Можно и в кому уйти в любой момент. И угадать, в какую категорию попаду я, не мог, даже со всем своим знанием о медицине и устройстве мозга. Оставалось ждать. И надеяться, что пройдёт. Но, кажется, не тошнило, и это было хорошим признаком. Единственным, правда.

Вслед за Горбатюком шёл к краю полянки, на которую не имел представления, как попал. И где сейчас Перегоновка — тоже.

Вокруг шла своим чередом военная жизнь, знакомая мне по советским фильмам про партизан. На трёх костерках кипятили воду, между деревьями, невысоко, тянулись верёвки, на которых сохли бинты и косынки с привычными плохо застиранными кровавыми пятнами. Евсеич, чёрный от копоти, ругался с какой-то девкой, размахивая уздечкой. Возле девки, держась двумя руками за её подол, стоял чумазый мальчонка лет пяти. Лида Чарная и Маруся разносили вёдра с горячей, хотя, скорее, еле тёплой водой. Галина и оглядывавшаяся время от времени на меня Катя обтирали раненых. Деревенские помогали им, даже дети. Я видел, как улыбался, скрывая гримасу боли, боец, гладивший по льняной головёнке сидевшую рядом девочку. Ту самую, что протягивала мне куклу, чтобы я спас дядю командира. Я её по кукле и признал.

Повернулся и пошёл к телегам, стоявшим в ряд. Их было семь, а не пять — видимо, Евсеичу повезло раздобыть где-то сверх плана. Две стояли поодаль, с грузом лекарств и барахла, на котором, как выяснилось, везли и меня. Пять остальных стояли рядом, почти борт к борту, на самом краю поляны. Силуэты лошадей с какими-то мешками на мордах, угадывались в лесу за ними.

Горбатюк потянул за рукав, призывая идти за ним. Я помотал головой и руку отдёрнул, продолжая двигаться в сторону раненых. В сторону моей работы, моего долга, моей обязанности. И пошёл вдоль телег, глядя в лица, читая то, что было написано на них болью или надеждой. Надежды было меньше всего, но она была, и это придавало сил. Хоть немного.

На первой телеге здесь лежал майор Привалов. И его серое лицо с заострившимся будто бы носом говорило, что дело плохо. Осторожно, придерживая правую руку левой, положил ладонь ему на лоб. Слишком горячий, и на прикосновение не отреагировал, без сознания. Эх, дыхания не прослушать. Ладно, работаем с теми симптомами, которые очевидны. Отогнул край повязки на культе и увидел то, чего и ожидал: отёчные края шва, краснота, начинающееся нагноение. Швы, которые я наложил двое суток назад, разошлись кое-где.

Махнул рукой над головой. В спину ткнулся чей-то палец. Пал Палыч и Загорский уже стояли рядом, Оксана спешила от другой телеги.

Пальцами показал на рану, изобразил обработку и наложение швов. Получилось погано даже изобразить. Но Пётр Семёнович кивнул и начал раскладывать скатку военно-полевого хирургического набора, говоря, судя по губам, что-то Сироткину. Тот кивал. Это немое кино бесило почти так же, как собственные трясущиеся руки.

Я привлёк внимание Пал Палыча и показал руками, будто раскрываю вещмешок. Он вскинулся и рванул к дальним телегам, как молодой. И принёс то, о чём я просил, поняв без разговоров: упаковки и ампулы. Отобрал трофейный аспирин и улерон, остальное отодвинул в сторону. Показал, что последние надо истереть в порошок и пересыпать шов, когда Загорский закончит. Аспирин тоже растолочь, растворить в воде и выпоить, три таблетки. Глядя на то, как прыгали три растопыренных пальца, Сироткин только сглотнул, дёрнув острым кадыком над воротником гимнастёрки, и кивнул. Он делал то, что я говорил, и руки его не тряслись. А я смотрел на свои пальцы, которые не могли сейчас не то, что зажим или иглодержатель, а даже кружку удержать. И от этого очень хотелось орать матом или ударить кулаком по телеге. Но кулак тоже не сжимался, а на сене лежали раненые, которым тряска, как и истерика врача, облегчения не принесла бы. И пошёл дальше.

На следующей телеге лежала Света Горелик и две незнакомых девушки, судя по одежде — деревенские. Карие глаза старшего радиста смотрели на меня сквозь треснутое стёклышко очков с каким-то новым, незнакомым выражением, с благоговением, что ли. От этого стало неловко. Но орать матом и колотиться о деревья почти расхотелось.

Указал, кивнув, на ногу. Она чуть задумалась. Ущипнула себя за запястье и покачала головой в отрицании. А потом потянула за рукав. Отлично, не дёргает, но тянет. Это нормально. Почесал кисть левой руки, стараясь не промахнуться мимо неё правой, и посмотрел выжидающе. Она закивала. Чешется. Это ещё лучше, чешется — значит, заживает. Кивнул, надеясь, что это выглядело ободряюще, и показал большой палец.

Она часто-часто заморгала за круглыми стёклышками, и я поспешно шагнул дальше. Не потому, что не хотел видеть её слёз, а потому, что свои собственные, кажется, были слишком близко.

Обход показал, что кроме майора Пашки в самое ближайшее время помощи не требовалось никому. Уход — да, обработка и поддерживающие инъекции и капельницы. Но оперировать прямо сейчас острой необходимости не было. И это было настоящим чудом и счастьем.

У последней телеги в плечо над лопаткой требовательно постучали твёрдым пальцем. Обернувшись, увидел Горбатюка и учуял табачный дым от «козьей ножки» в его руке. Судя по лицу товарища капитана, тот сильно напрягся, чтобы не пнуть меня, а деликатно ткнуть в спину. Дёрнув головой, велел идти за ним.

Сели под дубом, над развёрнутой картой с пометками и надписями на немецком. Степан Маркович хмуро посмотрел на меня, поднял сухую ветку, валявшуюся в траве рядом, и начал вводить меня в курс дела. Целый капитан тратил время на беседу с глухонемым сержантом, ты погляди…

Прутик скользнул на север и северо-восток. Рубящее движение ладони, от которого едва не выскочил уголёк «козьей ножки» и резкие покачивания головы показывали: там нам делать нечего совершенно. Я кивнул. Прутик пошёл дальше, отмечая пометки, не все из которых я понимал. Квадратик с чёрточкой — танк. Кружок с чёрточкой — наверное, пулемётное гнездо или ДОТ. Их обилие в округе угнетало почти так же, как проклятый звон в голове.

Горбатюк махнул головой на телегу с девушками, ткнул пальцем себе в правую руку, доходчивым округлым движением изобразил внушительную грудь и снова указал на карту. Там, на синей ниточке реки, подписанной отвратительным словом «Olschanka»,