Получилось довольно скомканно, но Дольн меня понял.

— Как ты спаслась? — спросил он.

— Меня спас один из «подросших». Он, наверное, прятался за одной из раскрытых дверей, и ждал момента, когда можно будет дать драпака. Я так и не спросила его… Он ударил того человека по голове и приказал мне бежать. И подтолкнул к лестнице. И я скатилась чуть ли ни кубарем до первого этажа, наплевав на все меры предосторожности. От ужаса я не могла думать. Пока бежала, я видела жуткие вещи… Я их тогда не осознавала, но глаза запоминали… До сих пор помню самые мельчайшие детали. И запах. И скользкий от крови пол. И какого-то человека, который тоже пытался меня схватить, но проще было схватить зайца. Я и правда будто превратилась в животное. У меня оставались только инстинкты. Вернее, один инстинкт: выжить. Я бежала, бежала, бежала… через последние кварталы, через поле за городом, прямо в лес… Уже начинало светать, и, наверное, только благодаря этому я не свернула себе шею. Не знаю, был ли ты когда-нибудь в Трабастанском лесу, но он очень быстро становится почти непроходимой чащей. Я выросла в городе и никогда не бывала в таких местах. Да если бы и бывала, вряд ли бы это как-то помогло… Прошло несколько часов, прежде чем меня — замерзающую в осеннем сыром лесу, голодную, с вывихнутой ногой — не нашла одна женщина. Она мне и помогла. Какое-то время я жила у неё, она многому меня научила. В том числе магии.

— И когда ты выучилась, то решила вернуться в Трабастан?

Я невольно усмехнулась. Можно подумать, меня кто-то спрашивал!

— Моя учительница исчезла. Просто ушла в один прекрасный день. Не знаю куда.

— Ты не пробовала её искать?

— Нет. Она сразу сказала, чтобы я даже и не пыталась.

Как я ни старалась произнести это с равнодушием, не смогла. Я знала, что Элихана, без преувеличений, спасла мне жизнь. И не только её. Она ничего не была мне должна. Но всё же её резкое исчезновение я по-прежнему воспринимала как предательство. Хотя давно ощущала, что что-то подобное назревает. Она всё чаще утыкалась в неизвестные мне свитки, что-то выискивала, высчитывала, бормотала себе под нос. Почти не глядя ела еду, которую я ей приносила. Иногда невзначай заводила разговоры о предназначении, об ощущении себя, о своём месте в скоплении обитаемых миров. Эти разговоры были исключительно монологами — наставница просто нуждалась в том, чтобы выговориться, моих откликов не предполагалось. За шесть лет я научилась чувствовать подобные вещи.

Однажды она накинула пальто, нахлобучила на голову широкополую шляпу и направилась к входной двери. Небрежно подхватила небольшую сумку, которая всегда валялась где-то рядом с обувью и которую мне запрещено было трогать. Посмотрела на меня огромными своими синими глазами, диковинными, дикими — как она вся.

«Спасибо, что развлекла меня, Шир. Теперь у нас разные дороги. Не вздумай меня искать, всё равно не найдёшь. Возвращайся в город, это будет лучшим вариантом для тебя. Не волнуйся о доме, он позаботится о себе сам. Прощай».

И ушла, не дожидаясь того момента, когда я буду способна сказать хоть слово.

Я плохо помнила, как выбиралась к городу. Я шла в Трабастан, как на эшафот. Пока я жила в лесу, то, бывало, подходила к окраинам, или же просто стояла на опушке, откуда город казался мне серым каменным чудовищем, таившим в себе смутную угрозу. Чёрный дым из фабричных труб над западной частью только усиливал это впечатление, и редкие вкрапления ярких красок не помогали унять смутную тревогу на душе. Элихана не запрещала мне никуда ходить — но я не могла заставить себя вернуться даже ненадолго.

Однако в тот день, когда я покинула лес, Трабастан принял меня, и как-то сразу же, с первого шага по его мостовым, я почувствовала, что дома. Снова дома. Районы, цветные прозвища которых словно насмехались над общей серостью, ложились мне под ноги старыми булыжниками и пробивавшейся между ними травой, изогнутыми спинами мостов, мелкими камешками редких скверов. И я узнавала каждый этот камешек и каждый мост — и они тоже узнавали меня. И на сердце становилось легче.

— Любимые улицы излечили меня от хандры. Как-то очень быстро, я сама не ожидала. И вместо потерянности пришло острое желание жить по-новому. Исполнять мечты…

— Ты поэтому украла шкатулку?

Вопрос Дольна не таил в себе ни насмешку, ни осуждение. Только спокойный интерес. Поэтому я тоже ответила спокойно:

— Нет, меня попросил об этом мой друг. Тот, который спас меня тогда. Я не могла ему отказать. А когда вернулась с пустыми руками, наша дружба закончилась. Он решил, что я слишком осторожничаю, или зазнаюсь… С тех пор я одна.

Я неловко усмехнулась: фраза прозвучала как-то беспомощно, и как будто я жалела сама себя.

На моё плечо легла тяжёлая тёплая ладонь.

— Ты не одна, — покачал головой Дольн. — Теперь ты не одна.

И выражение лица у него при этом было такое, какого я никогда прежде не видела. Он не притворялся, не ломал передо мной очередную комедию, пытаясь втереться в доверие, а потом использовать. Мой рассказ затронул в нём что-то живое, сидевшее так глубоко, что раньше оно было мне не видно — а теперь вдруг проступило сквозь привычную маску.

И я как-то сразу поверила, что действительно не одна.

И вдруг поцеловала его. Зачем-то.

* * *

Я пыталась что-то анализировать на следующее утро. Оно для меня началось очень рано, ещё, кажется, до рассвета. Хотя заснула я около двух часов ночи.

Странно, но особенно хорошо мне запомнилось то, как я шла по лестнице. Погружённый в темноту дом вслушивался в мои осторожные шаги, и не было в моей жизни пути дольше, чем этот. Я почему-то боялась, что из темноты на меня вдруг вынырнет диу Сатар или Тарвета. И спросит, что я делала у Дольна в такой поздний час.

Да. Из всех впечатлений о прошедшей ночи это было самым ярким: подъём по лестнице.

Разве так должно быть?

Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и прислушивалась к своему телу. Что-то в нём должно было измениться. И поначалу я даже это чувствовала. Но сейчас…

Вроде бы всё как обычно. Всё так, как будто я не сходила с ума несколько невозможных минут.

А ведь был, был момент, когда можно было всё остановить, пожелать спокойной ночи и уйти. Несомненно, наша жизнь всё равно