Любила его звонкий смех, его серьезные, не по годам умные глаза, его бурбоновское упрямство и его детскую доверчивость.

Я спасла его от страшной, медленной смерти в башне Тампль. Но теперь я понимала, что и он спас меня. Он подарил мне тот самый смысл, которого мне так не хватало в этом чужом, жестоком восемнадцатом веке.

Я смотрела на Шарля, ныряющего за очередной ракушкой, и уже даже мысленно не называла его ни принцем, ни племянником. В глубине души, там, где не властны ни революции, ни короли, я называла его своим сыном. И ради этого мальчика я была готова перевернуть мир, если бы он посмел снова ему угрожать.

глава сорок первая

глава 41.Лето 1791 года: Газеты и скрытые послания

В Неаполь новости из бурлящей Франции всегда приходили с мучительной задержкой. Пока мы наслаждались зноем, купаниями и спелыми персиками, там вершилась история — жестокая и неотвратимая.

Моим главным окном в мир теперь стали свежие номера британских газет. Их мне любезно, с курьерами, поставлял сэр Уильям Гамильтон — британский посланник в Неаполитанском королевстве, страстный коллекционер античности и давний приятель Василия Петровича.

Я сидела на террасе, обмахиваясь веером, и с содроганием читала о том, что происходило в Париже еще в конце зимы и весной. Хроника событий читалась как сводка с затянувшегося театра военных действий.

Газеты пестрели подробностями так называемого «Дня кинжалов», случившегося двадцать восьмого февраля. Сотни преданных дворян, вооружившись пистолетами и кинжалами, тайно проникли во дворец Тюильри, чтобы защитить короля Людовика. В это время Лафайет со своей Национальной гвардией усмирял очередной бунт в Венсене. Когда гвардейцы вернулись, во дворце едва не началась бойня: солдаты решили, что аристократы хотят похитить монарха. И Людовик, этот вечно сомневающийся, добрый, но слабый человек, отдал приказ своим защитникам сложить оружие. Дворян, униженных и обезоруженных, под улюлюканье толпы насильно выдворили из дворца.

«Он сам лишает себя последних преданных клинков», — с горечью подумала я, откладывая газету.

Дальше — больше. Двадцать пятого марта Франция официально разорвала дипломатические отношения с Ватиканом. А второго апреля умер граф Мирабо — человек, который своим львиным рыком завел мотор революции, но в последнее время отчаянно пытался спасти монархию, получая за это тайное жалованье от двора. Собрание в едином порыве превратило строящуюся церковь Святой Женевьевы в Пантеон — усыпальницу для великих людей нации. Четвертого мая останки Мирабо с невероятной помпой поместили туда первыми.

Я, помнящая историю своего мира, лишь горько усмехнулась: пройдет совсем немного времени, тайная переписка Мирабо с королем будет найдена, и этого «великого гражданина» с позором вышвырнут из Пантеона.

От мрачных мыслей меня отвлек визит самого лорда Гамильтона. Высокий, элегантный дипломат пребывал в великолепном, почти юношеском расположении духа.

— Леди Анна, вы прекрасны, как флорентийская мадонна, — галантно поклонился он, целуя мне руку. — Неаполитанское солнце идет вам на пользу.

— Благодарю, милорд. Я в неоплатном долгу перед вами за прессу. Хоть новости из Парижа и заставляют кровь стынуть в жилах.

— О, французы сошли с ума, это бесспорно, — легкомысленно отмахнулся Гамильтон. — Но я пришел не для того, чтобы обсуждать сумасбродства Собрания. Я пришел попрощаться. На днях я отбываю в Лондон.

Его глаза счастливо заблестели.

— Неужели свадьба? — искренне улыбнулась я, зная о его страстном романе с прекрасной Эммой Лайон, девушкой весьма скандального прошлого, но божественной красоты.

— Именно так! — просиял сэр Уильям. — Мы обвенчаемся в Лондоне. А на обратном пути, когда мы будем возвращаться в Неаполь уже как муж и жена, я планирую заехать в Париж. Посетить Тюильри. Я должен засвидетельствовать свое почтение королю и королеве в эти темные времена. Англия не бросает своих венценосных кузенов в беде.

Мое сердце екнуло. Это был шанс. Невероятный, посланный самим небом шанс. Гамильтон будет иметь личную аудиенцию у Марии-Антуанетты.

— Сэр Уильям, — я понизила голос и посмотрела ему прямо в глаза. — Могу я просить вас об одном одолжении?

— Все, что угодно, леди Анна.

— Когда вы будете говорить с королевой... умоляю, передайте ей буквально следующее. — Я сделала паузу, чеканя каждое слово. — Передавайте Ее Величеству наилучшие пожелания и терпения от семьи графа Воронцова и нашего приемного сына Шарля.

Лорд Гамильтон удивленно приподнял бровь. Он, разумеется, знал, что мы приютили сироту, но не мог взять в толк, почему французской королеве должно быть дело до приемного ребенка русских дипломатов. Однако дипломатический такт взял верх над любопытством.

— «От семьи графа Воронцова и вашего приемного сына Шарля»... — задумчиво повторил он. — Что ж, я в точности передам ваши слова, леди Анна. Можете не сомневаться.

— Благодарю вас. Для королевы это будет... очень важно.

Когда лорд Гамильтон отбыл, я вышла в сад. В тени раскидистого лимонного дерева сидел Архип и выстругивал из деревяшки маленькую саблю, а рядом, звонко смеясь, бегал Шарль, загоняя в кусты несчастного кота Персика.

Мальчик обернулся, увидел меня и с радостным криком бросился ко мне, обхватив руками мои колени. Я погладила его по светлым волосам, надеясь лишь на одно: что где-то там, в мрачных стенах Тюильри, одна несчастная мать скоро услышит послание лорда Гамильтона и поймет, что ее настоящий сын жив, любим и находится в полной безопасности.

глава сорок вторая

Глава 42.Тревога.

Июльский зной плавил улицы Неаполя, заставляя горожан прятаться в глухую сиесту, но на затененной террасе нашего палаццо веяло спасительной прохладой от моря. Бьянка мерно покачивала колыбель со спящей дочкой, а я, обложившись свежими лондонскими газетами, с ужасом понимала: во Франции события понеслись галопом, срываясь в кровавую пропасть.

— Послушай, Бьянка, это просто уму непостижимо, — проговорила я, откладывая очередной лист, исписанный убористым английским шрифтом. — Котел закипел и вот-вот взорвется.

Бьянка тревожно подняла на меня свои темные глаза. Она жила от письма до письма, молясь за Жозефа, который все еще оставался в Париже рядом с моим мужем.

— Что там, Анна? Снова бунты?

— Хуже. Политика теперь делается с помощью пушек, — вздохнула я. — Пятого июля император Леопольд, брат Марии-Антуанетты, наконец-то проснулся. Он издал Падуанский циркуляр, призывая всех монархов Европы объединиться и спасти Людовика.

— Слава Деве Марии! — перекрестилась Бьянка. — Значит, помощь придет?

— Боюсь, это только разозлит ос с Собрании. Они уже наносят ответные удары. Девятого июля вышел декрет: все эмигранты-аристократы обязаны