вернуться во Францию в течение двух месяцев. Иначе их замки и земли будут конфискованы. А чтобы отвлечь толпу, одиннадцатого числа устроили очередной спектакль — перенесли прах Вольтера в Пантеон.

Я нервно прошлась по террасе, слушая, как в саду Архип учит Шарля вязать морские узлы. Смех нашего спасенного принца звучал так беззаботно на фоне парижского кошмара.

— А что с королем? — робко спросила Бьянка, поправляя кружевное одеяльце дочери.

— Пятнадцатого июля Национальное собрание объявило его «неприкосновенным»... но при этом отстранило от власти. Он теперь заложник в собственном дворце, пока не подпишет их новую конституцию. В клубе якобинцев из-за этого произошел раскол: умеренные испугались и отделились в клуб фельянов. Но самое страшное случилось потом. Семнадцатого июля.

Я замолчала, подбирая слова. Бьянка побледнела, предчувствуя дурные вести.

— На Марсовом поле собралась огромная толпа. Кордельеры и якобинцы принесли петицию, требуя вовсе низложить короля. Мэр Парижа Байи приказал поднять красный флаг — знак военного положения. И Национальная гвардия... гвардия под командованием Лафайета открыла огонь по безоружной толпе.

— Матерь Божья... — Бьянка прижала руки к губам. — Жозеф! Он ведь служит в Национальной гвардии! А если он был там? Если он стрелял... или в него стреляли?!

— Успокойся, милая, — я поспешно обняла ее за плечи, хотя у самой сердце билось где-то в горле. — Жозеф — офицер, он человек благоразумный, как и мой муж. Василий Петрович не позволил бы ему оказаться в самом пекле бессмысленной бойни. Газеты пишут о пятидесяти убитых. Это точка невозврата, Бьянка. Теперь кровь пролила сама новая власть.

— Что же будет дальше? — прошептала она, прижимаясь ко мне.

— Временная победа умеренных, — я пробежалась глазами по последним строкам колонки. — Восемнадцатого июля Собрание запретило подстрекательства к бунтам. Выпустили декреты против радикалов. Этот сумасшедший Марат снова прячется по подвалам, а Дантон, их главный крикун, и вовсе сбежал в Англию.

Я посмотрела на синее неаполитанское небо, чувствуя, как внутри сжимается ледяной ком. Дантон сбежал, Марат затаился, но я знала историю. Это было лишь затишье перед бурей. Якобинцы вернутся, и они будут мстить.

— Им пора уезжать, Бьянка. Моему мужу и Жозефу пора возвращаться домой, — твердо сказала я, комкая в руках край газеты. — Игра зашла слишком далеко.

глава сорок третья

глава 43 Решимость

Тревога сводила меня с ума. Каждое новое известие из Парижа, каждая прочитанная газета лишь усиливали мое предчувствие надвигающейся катастрофы. Я не могла больше просто сидеть на залитой солнцем террасе, зная, что мой муж и Жозеф остаются в городе, который вот-вот захлебнется в крови. Я должна была действовать.

Я приняла решение ехать, но оставить Шарля без присмотра не могла. К счастью, уговорить Бьянку оказалось несложно. Я попросила ее на время моего отсутствия переехать вместе с новорожденной дочкой и сыном в наш особняк и взять на себя заботы о мальчике. Шарль уже успел к ней привязаться, да и для самой Бьянки компания в большом доме была спасением от тоскливых мыслей.

Чтобы окончательно успокоить подругу, я оставила ей наше главное домашнее сокровище — кухарку Настасью. Вся русская кухня с ее наваристыми супами, блинами и немыслимыми пирогами переходила в полное распоряжение Бьянки.

Услышав об этом, молодая мать звонко рассмеялась, укачивая малышку: — Когда вы вернетесь — не узнаете меня! С такой едой я растолстею и покроюсь слоем жира!

— Не лги, — с улыбкой возразила я, глядя на ее точеную фигуру и по-южному яркую красоту. — Ты прекрасно выглядишь. Жозеф — настоящий счастливчик.

При упоминании имени мужа Бьянка мгновенно опечалилась. Ее смех оборвался, а в глазах застыла затаенная боль женщины, ждущей солдата с войны. — Я безумно по нему скучаю, — тихо произнесла она, опуская голову. — Ах, скорее бы он вернулся...

— Я привезу его. И Василия Петровича тоже, обещаю тебе, — твердо сказала я, обнимая ее на прощание.

Сборы были недолгими. Я тепло простилась с Архипом и расцеловала Шарля, наказав ему слушаться Бьянку и не мучить кота Персика. Прихватив с собой толстую пачку писем от Бьянки, пахнущих лавандой и слезами, я отправилась в порт.

В тот же день я поднялась на борт английского торгового судна, покидающего гостеприимный Неаполь. Ветер наполнил паруса, унося меня прочь от мирной итальянской жизни. Впереди лежала Франция — кипящий котел революции, куда я возвращалась, чтобы вытащить своих близких.

Плавание на английском бриге «Святой Георгий» оказалось на удивление спокойным, если не считать чрезмерного внимания со стороны капитана. Капитан Даррел — статный, загорелый британец с обветренным лицом и лукавым прищуром серых глаз — явно вознамерился скрасить путешествие одинокой и, как ему казалось, скучающей леди.

Каждый вечер за ужином он галантно ухаживал за мной, подливая вино и развлекая захватывающими дух историями о своих былых плаваниях в Карибском море. Он живописал жестоких пиратов, абордажные схватки, таинственные острова и зарытые в белом песке сундуки с испанским золотом. Я слушала его с вежливой улыбкой, позволяя ему этот невинный флирт. Рассказы капитана о флибустьерах казались милой сказкой по сравнению с тем кровавым водоворотом, в который погружалась Франция и куда я по собственной воле возвращалась.

Попрощавшись с разочарованным капитаном Даррелом в Марселе, я пересела на дилижанс до Парижа. И вот тут сказки закончились, уступив место суровой реальности революционной страны.

Дорога превратилась в сущий ад. Полиция и патрули бездействовали или вовсе разбежались, а провинция была отдана на откуп бандам, прикрывавшимся высокими политическими лозунгами. Наш дилижанс грабили дважды. Первый раз это случилось под Лионом: вооруженные люди в грязных блузах, назвавшиеся «патриотами», выпотрошили кошельки пассажиров и сняли с нас все мало-мальски ценные украшения. Второй раз нас остановили уже на подъезде к столице, и эти господа оказались куда менее щепетильными — они забрали даже часть багажа.

В итоге я въехала в Париж грязная, уставшая, с абсолютно пустым саквояжем. Единственное, что мне удалось спасти — это толстую пачку писем от Бьянки, которую я предусмотрительно зашила в подкладку дорожного платья.

Париж встретил меня оглушительным ревом, иллюминацией и безумным столпотворением. Город бурлил, словно в него плеснули молодого вина. Из обрывков уличных разговоров и выкриков газетчиков я поняла причину этого всеобщего, истеричного веселья. Шли десятые числа сентября. Тринадцатого и четырнадцатого числа король Людовик XVI официально принял и подписал новую Конституцию.

Толпа искренне верила, что революция на этом окончена. Что теперь настанет золотой век свободы