манипуляциями с видом человека, которому принесли развлечение на дом.

— Здесь кто-то смеялся. Час назад, из этой стены. Весело смеялся, что для замурованной кладки нетипично.

— Ага, — рыцарь кивнул без малейшего удивления. — Странностей здесь будет много, хранитель. И не всегда это призраки, вот что тебе надо запомнить. Привыкай.

Он помолчал и добавил с претензией:

— Хотя мог бы для приличия и испугаться. Стоит, стену выстукивает. Из стены смеются, а он выстукивает. Никакого уважения к неведомому.

— Неведомое в моей ведомости идёт после несущих конструкций. Что за этой стеной, Конрад?

Я спросил в лоб и стал смотреть. Обычно страж на прямые вопросы отвечал прямо или посылал прямо. Сейчас случилось третье: Конрад отвёл взгляд. Не так, как Генрих, со вкусом и азартом, а неловко, как человек, которому неудобно в собственном молчании.

— Не моя стена, — сказал он наконец. — Корпус мой. А это… не моя.

— Башни в устав не входят, стена в устав не входит. Устав у тебя короткий.

— Какой выдали, — отрезал рыцарь, и по тону стало ясно, что продолжения не будет.

Я кивнул и не стал дожимать. Запрет на разговор читался в нём яснее слов.

— Раз уж ты здесь, — сменил я тему. — Утренний концерт при госте. Пункт «при посторонних тишина» согласовывали при свидетелях.

— Согласовывали, — Конрад не дрогнул. — А я проверял твоего деда на прочность. Мало ли кого ты в дом водишь. Дед прочный: стрелочки свои держал крепко, не выронил. Одобряю деда.

— Проверка без согласования называется самоуправством. За такое положено наказание: минус одна сторона альбома в эту пятницу.

— Что⁈ — ладонь легла на рукоять. — Да я семь веков…

— Семь веков, стены, устав, помню, — я поднял руку. — Ладно. На первый раз предупреждение. На второй минус весь альбом.

— Предупреждение принимаю, — быстро согласился Конрад, пока я не передумал, и для сохранения лица добавил: — Но деда я всё равно проверил правильно.

Спорить я не стал. У каждого в этом доме была своя система координат, и в системе Конрада проверка на прочность шла первой строкой гостеприимства.

Заказчику я позвонил от машины, чтобы разговор шёл без призрачных ушей за плечом.

Трубку взяли после третьего гудка. Голос оказался немолодой, ровный.

— Слушаю.

— Вернер, подрядчик. По расторжению договора звоню.

— А, Виктор Александрович, — в голосе прибавилось прохлады. — Ждал звонка. Скажу сразу, чтобы сэкономить время: решение принято, письмо у вас, обсуждать нам с вами нечего.

— Обсуждать есть что. Причину вы указали «неудовлетворённость ходом работ». По качеству претензии направляли?

— Направляли. Дважды, ещё месяц назад. Сроки плыли, ваш прораб на объекте не появлялся неделями. Мне жаль, Виктор Александрович, но терпение не бесконечное.

Защищать работу прошлого я не собирался: судя по всему, там действительно было за что расторгать. Поэтому бить я стал в другой пункт.

— Понял вас, спорить о прошлом не буду. Теперь по договору. Расторжение по инициативе заказчика: неустойка триста тысяч. Материалы под ваш объект закуплены, люди сняты с других площадок. Когда ждать выплату?

На том конце помолчали. Потом голос стал сочувственным, и сочувствие это было казённого образца, как открытка из налоговой.

— Неустойку выплатим, здесь без вопросов, мы люди порядочные. В договоре срок: до шести месяцев. Вот в течение полугода и рассчитаемся, частями. Поймите и вы меня, свободных денег сейчас нет, всё в стройке.

Всё сходилось со словами Альбины до запятой. Тянуть будут до последнего дня, а за полгода мои десять дней на возврат аванса истекут восемнадцать раз. Пора было доставать отложенный патрон.

— Тогда предлагаю встретиться в суде, — сказал я ровно. — Взыскание неустойки, обеспечительные меры. И пока идёт разбирательство, работы на объекте не продолжит никто: ни мы, ни те, кто вам пообещал доделать. Разбирательство по таким делам идёт месяцев восемь, у меня юрист неторопливый. Посчитайте, во что вам обойдётся год простоя под открытым небом, и сравните с одной неустойкой.

Пауза вышла длинной. В трубке скрипнуло, судя по звуку, кресло.

— Вы раньше по-другому разговаривали, — заметил заказчик.

— Я раньше по-другому работал. Времена меняются.

— Заметно… — он вздохнул, и вздох означал пересчёт. — Хорошо. Мне эти игры тоже не нужны, у меня сезон уходит. Неустойку переведём на следующей неделе, полностью. Устроит?

— Устроит. Жду платёж до пятницы, после пятницы подаю иск. Всего доброго.

Я положил трубку и оценил результат честно. Победа была маленькая и держалась на слове человека, которому я не верил: до денег на счету такое обещание не стоило бумаги, на которой не написано. Но обещание с датой весило больше, чем без даты, а угроза с расчётом — больше угрозы с эмоцией.

И ещё я отметил на будущее: Федотовы, кем бы они ни были, теперь узнают, что новый Вернер кусается. Ответный ход прилетит, вопрос только в сроках и направлении.

В главный зал я зашёл уже с другой головой. Звонки звонками, а завтра в одиннадцать по этому залу пройдёт комиссия с приборами, и пройдёт она под центральной балкой, у которой прогноз восемьдесят два дня и примечание мелким шрифтом: при повторении воздействия не гарантируется.

Воздействие ходило по замку свободно, слушало все разговоры и позавчера пообещало разрушить здесь всё. Балка висела мишенью номер один, и оставлять её на ночь перед проверкой голой я не имел права.

Решение созрело за минуту: временные опоры. Три точки, как я и говорил Конраду в первый день. Капитальное усиление могло подождать. Временное противоаварийное крепление — нет.

Ревизия ресурсов заняла полчаса. В кладовой за кухней нашлись брус и доски, оставшиеся от деда, в подвале, за щитовой, обнаружилась дедова мастерская: верстак, полки, и на полках инструмент. Хороший, ухоженный: пилы в масле, топоры под чехлами, клинья дубовые, набором.

У стены нашлись две инвентарные телескопические стойки с винтовыми муфтами. Дед явно держал их именно для аварийных работ с перекрытиями.

Дед жил в часе от магазина и готовился к этой жизни всерьёз. Я взял что нужно и потащил первую партию наверх.

Маршрут через двор проходил мимо сарая. Мартин возник на пороге раньше, чем я поравнялся: стоял, сложив руки, и смотрел на брус у меня на плече.

— Этот не бери, — сказал он вместо приветствия. — Свилеватый. Под клином лопнет.

Я остановился, повернул брус к свету и присмотрелся. Волокно шло винтом, косослой, под