нет тех кудрей и мальчишеского задора, им на смену пришла аскетичность, чуть ли не праведность, теперь это женщина с мертвенно-бледной кожей… способная на яростные эмоции». Она утверждает, что «по мнению психоаналитиков, фрукты и цветы на картинах женщин-художниц представляют собой бессознательное выражение желания иметь детей».

Почти каждый второй отзыв на мои работы той весной содержит упоминание о том, что открыл меня Стиглиц. Очевидно, что нас пытаются сравнивать, при этом описывают наши работы абсолютно разными словами: его фотографии с облаками – «откровение», а мои картины – «творчество женщины, долго терпевшей притеснение и давление и теперь переживающей оргию постижения себя самой». Как же я все это ненавижу. Эти слова. Эту свинцовую тяжесть в груди. «Учись не обращать внимания, – говорю я себе. – Предоставь им говорить то, что они хотят, либо придумай, как это изменить».

Но работы мои продаются. Мы выручаем несколько тысяч долларов чистой прибыли. Кумарасвами, куратор Музея изящных искусств в Бостоне, просит, чтобы Стиглиц передал в дар музею свои фотографии. Его задевает, что за фотографии не предлагают заплатить, но все равно он дарит двадцать семь своих лучших снимков. Собственноручно оформляет их в паспарту, так как даже сам Кумарасвами может сделать все не совсем так, как ему бы хотелось.

Я все думаю о деньгах, которые принесли мои картины. Их хватит на то, чтобы нам поселиться отдельно. До отъезда на озеро я таскаю Стиглица смотреть квартиры. Одна, на Восточной пятьдесят восьмой, мне особенно нравится, под самой крышей четырехэтажного кирпичного здания. Там у меня была бы студия для работы. Я оставляю наш телефонный номер владельцу квартиры. Он не может обещать, что жилье все еще будет свободно, когда мы вернемся в ноябре, а я говорю, что, если будет свободно, мы его обязательно снимем.

Когда мы уходим, Стиглиц ворчит по поводу стоимости аренды. Я замечаю, что он просто не привык платить большие деньги (да и вообще любые деньги) за съемное жилье.

– Я буду выставляться раз в год, – медленно говорю я. – Ты сможешь продавать мои картины. Это покроет арендную плату.

– В искусстве никогда нельзя знать наверняка, что будет продаваться, – говорит он; в том, как он это произносит, мне слышится раздражение.

– С этим я разберусь, – отвечаю я. – А ты позаботишься об остальном.

Кэтрин пишет из Портиджа. Она родила дочку – маленькую красавицу. Я пишу ей о том, как это, должно быть, чудесно – жить так, как живет она: добрый муж-банкир, нормальная обыденная жизнь. На середине страницы останавливаюсь. Комкаю письмо, сжимаю в кулаке, беру чистый лист и начинаю заново.

На озеро Джордж тем апрелем мы приезжаем под проливным дождем. Но я счастлива – кажется, впервые за долгие месяцы – счастлива снова быть здесь, в этой промокшей насквозь природе, вдали от города. Я велю починить лодки. Вскапываю огород и сажаю овощи. Посажено все, кроме картофеля. Я испытываю радостное волнение, под ногтями грязь, тело ломит от усталости. На раздумья не остается сил, и я сплю как убитая.

Однажды утром, проходя мимо старого сада, я застываю, пораженная взрывом цвета. Цветут дельфиниум и фрезия, их лепестки глубокого оттенка в солнечных лучах горят огнем. Я вспоминаю маленький натюрморт Фантен-Латура, который однажды видела: скромная ваза с цветами на столе. Замысел и масштаб картины навевают мысли о тихом домашнем уюте. А что, если я возьму эту простую нежность цветка и с разбегу наподдам ей так, чтобы раскрылась форма? Что, если я сделаю из нее не натуру на расстоянии вытянутой руки, ограниченную пространством, а нечто совершенно иное?

Я делаю небольшой набросок прямо в саду, а потом в лачуге перебираю холсты, пока не нахожу большой, вертикальный, тридцать пять дюймов на восемнадцать[16]. Одна сильная линия вверх по центру, и от нее расходятся абстрактные формы, фон вымаран, так что тут только теплые изгибы цветов и листьев – потрясающе яркие оттенки желтого, бледный алый, фиолетовый, зеленый. Склоненные головки ландышей. Незабудки. По холсту разливается синева – ни стеблей, ни корней, будто формы расцветают сами по себе прямо в небе.

Несколько следующих недель я пишу цветы. На доске, обтянутой холстом, рисую петунии – простые домашние цветы, тут все, как и полагается натюрмортам, только цветы у меня обрезаны, на холсте нет ни вазы, ни фона – одни лишь соцветия. Потом я беру те же самые цветы и переношу их на холст тридцать шесть на тридцать дюймов[17]. Масштабно. Раздуто. Края у лепестков мягкие, будто они только-только обретают форму. Бирюзовые линии для теней, слой белого для сияния лепестков. Один цветок – центральный. Под ним – другой, выходящий за пределы нижней границы. Это весело – играть вот так с цветами, ничего подобного я прежде не делала. Добавляю пятна розового и голубого – на стыке цвета перемешиваются. Цветок перестает играть свою обычную роль. Он не живет в мире так, как мы привыкли. Он произрастает из небесного холма, свет становится глубже по мере приближения сумерек, тем глубже, чем темнее линия горизонта. За цветком высится небо – фантастическое, абстрактное, – и в нем угадывается новый цветок, он вот-вот перевалит через холм.

Я почти закончила, когда входит Стиглиц. Увидев холст, он останавливается.

– И что ты, интересно знать, собираешься с этим делать?

Я улыбаюсь.

– Я просто рисую.

– Не представляю, что из этого может выйти.

– Ты имеешь в виду, что такое вряд ли купят?

– Я просто не вижу в этом смысла.

– Я хочу нарисовать цветок. Вот и весь смысл. Хочу написать цветок таким огромным, что у людей не останется выбора: им придется остановиться, посмотреть и увидеть его по-настоящему – таким, какой он есть. Каким я хочу, чтобы его видели.

Он задумывается над моими словами.

– Мне это очень в тебе нравится.

– Что именно?

– Что ты знаешь, чего хочешь. И то, насколько ты восхитительно хороша, когда у тебя все так ясно и понятно. И получается так здорово. – Он указывает на цветок. – Я бы, наверное, решил, что это глупо – писать цветок вот так, но это так же очаровательно, как и ты сама.

– Ладно, я скоро приду, – говорю я.

Он смотрит на меня растерянно. Не сразу понимает, что я прошу его уйти.

Я не переставая пишу цветы. Он просит меня объяснить, зачем я это делаю. Но я не хочу объяснять и говорю ему, что, пожалуй, просто продолжу это делать.

Я хочу продемонстрировать их – мои гигантские цветы – в общей выставке, которую мы планируем на следующую зиму. «Семь американцев» – он уже придумал название, в выставке будут участвовать все его художники плюс он сам: Демут, Стренд, Марин, Хартли, Доув и я. Он уже договорился с Кеннерли.