Стренды, его племянница Элизабет и Розенфельд основали коллективный арендный фонд, и залы в Галереях Андерсона будут закреплены за нами в течение всего года.

К первому июля жара становится удушающей: воздух наполнен желтой пылью, которая покрывает весь дом. Однажды, выйдя из лачуги, я обнаруживаю его на веранде в плетеном кресле: он пишет письмо Стренду. Черная папка с моими работами лежит на противоположном краю стола. Я поднимаю ее. Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

– Думаешь, я могу что-то испортить?

Он коротко фыркает и снова склоняется над письмом, макает перо в чернильницу, слова льются на бумагу плавными линиями. Я медленно перебираю листы в папке, просматриваю свои акварели, цвета такие яркие и броские на подложке из плотной черной бумаги, дальше – рисунки углем. Я продолжаю смотреть, пока не дохожу до его любимого. «Рисунок XIII». Изображение каньона Пало-Дуро. Его перо замирает, взгляд – на моих руках, сжимающих уголки папки.

– Ты любишь эту вещь, – говорю я.

– Да.

– Почему?

Он отвечает не сразу. Издали, с причала, доносятся голоса, радостные вопли дочерей Элизабет, потом ее спокойный голос – голоса измененные, обрамленные водой.

– Потому что это ты, – говорит он.

– Разве не все, что я делаю, – я?

– Это о том, как я впервые тебя встретил.

– Но ведь это не первая моя работа, которую ты увидел?

– Возможно. Но это неважно.

Я сделала этот рисунок каньона, когда работала учительницей в Южной Каролине. К тому времени я уже несколько раз ездила в Техас, видела этот край и простор его неба и очень по нему скучала. Я помню, каким острым было тогда это ощущение – пронзительное желание туда вернуться.

Он забирает папку у меня из рук, не грубо – а так, будто просто не смог удержаться. Его пальцы скользят над бумагой, не касаясь ее.

– Кто бы еще мог увидеть каньон вот так? Кто еще увидел бы вот так реку или спины коров? – говорит он, и в голосе его проскальзывает печаль.

– Почему мои ранние работы для тебя более реальны, чем то, что я делаю сейчас? – спрашиваю я.

– Я этого не говорю.

– Говоришь.

– Нет, – возражает он. – Но, когда я смотрю на эти рисунки, я вижу абсолютно свободное создание, каким ты была до того, как приехала ко мне.

Я смотрю на рисунок. Я помню ту ночь, когда нарисовала этот «Рисунок XIII». Обломок угля и дешевая бумага прямо на полу, коленки врезаются в половицы, я склоняюсь над рисунком, все тело напряжено, локоть удерживается неподвижно, пока не заболит сустав, я двигаю рукой по бумаге длинными свободными штрихами. Той осенью 1915-го бывали мгновения, когда я была так одержима этим, что почти не сомневалась в том, что сошла с ума, у меня в голове так и кружились эти силуэты, и неделю за неделей разбивалось мое сердце, пока уголь метался по странице, разбивалось из-за всего, что я прочла и узнала на уроках, из-за всего, что мне рассказывали об искусстве и о том, каким оно должно быть.

Когда Элизабет возвращается с пристани, она просит меня сходить с ней на прогулку. Трава давит на меня, вся залитая полуденным солнцем.

– Ты сама не своя, – говорит Элизабет мягко, когда мы шагаем вверх по холму.

– Я в последнее время как-то не очень справляюсь с жизнью.

Она бросает на меня взгляд. На ней светло-голубое платье с матросским воротником. Она всегда одевается очень просто, более практично, чем остальные Стиглицы.

– Но ведь с работой у тебя сейчас все хорошо.

Я киваю. Мы добрались до верхнего луга.

– Жара в этом году просто немыслимая, правда? – говорит она.

– Да.

– Все такие раздражительные, когда жарко.

Я смеюсь.

– Он любит тебя, Джорджия.

– Я знаю.

– Он отчаянно хочет на тебе жениться.

– Это он послал тебя со мной поговорить?

– Нет, – говорит она. – Ты же знаешь, я не занимаю ничьей стороны. Ты мне так же близка, как и он. Я знаю, что с ним бывает трудно.

Она смотрит на убегающую у нас из-под ног землю.

– Он хочет, чтобы мы поженились, как только осенью будет завершена процедура развода.

– Ты за него выйдешь?

– Я не знаю. По правде говоря, я перестала об этом думать. Этот развод так затянулся.

– Ну, Эмми этого и добивалась.

– Я понимаю.

Мы заходим в рощу. Теперь, пока мы идем, на нас поочередно падают длинные тени деревьев.

– Давай посмотрим на это под другим углом, – предлагает Элизабет. – Почему бы вам не пожениться?

– Я просто не вижу причин это делать.

– Я на днях говорила Дональду, что, по-моему, ты в смятении из-за этой дурацкой истории с Бек. Ты же знаешь, что это ничего не значило.

Я смотрю на нее.

– Я просто не вижу смысла, Элизабет. Нам и так хорошо.

– Он любит тебя, Джорджия. Для него все ожило, когда появилась ты.

– По-моему, будет проще все оставить как есть, – говорю я.

В деревьях раздается птичья песня. Я останавливаюсь, Элизабет останавливается, мы слушаем. Но больше она не поет.

Развод завершен. Он снова поднимает вопрос о женитьбе. Приводит самые разные доводы – доводы несущественные и существенные, юридические, финансовые, связанные с налоговыми санкциями, наследованием имущества, трудностями, которые возникают даже при элементарном заключении договора об аренде. И потом, есть ведь еще бедняжка Китти. Ее врачи сказали ему, что, если он женится, это, возможно, избавит ее от напрасных надежд на то, что отец еще может вернуться. Ему в этом году шестьдесят. Мне тридцать семь.

– Я все равно не смогла бы сменить фамилию, – говорю я ему как-то утром, когда он снова заводит этот разговор.

– Что это значит?

Я пожимаю плечами.

– После всего, через что мы прошли, чтобы прославить имя Джорджия О’Кифф, было бы неразумно его сменить.

Он смотрит на меня в смятении.

– Я никогда не говорил о том, что тебе придется сменить имя.

– А любовь?

– Что любовь?

– Она тоже есть в списке причин?

– Ты никак не можешь понять, сколько для меня значишь, – медленно произносит он. – Даже когда ты думаешь обо мне что-нибудь совершенно ужасное, Джорджия, ты для меня навсегда останешься абсолютом, ни больше ни меньше.

– Ты пытаешься снова меня завоевать? – спрашиваю я.

– Иногда мне кажется, я всю жизнь посвящу попыткам хотя бы раз тебя завоевать, завоевать тебя всю целиком, хотя бы на мгновение.

– Это же нелепо, – говорю я и смеюсь.

– Нет. Это правда. И мне бы так хотелось, чтобы ты это понимала. Я никогда в жизни не был так предан никому и ничему, как я предан тебе. Порой я просто поверить не могу, что ты можешь этого не понимать.

Мои цветы прошли. Теперь я пишу абстрактный пейзаж. Темно-красный, с тонким осколком синего.

Когда Стиглиц входит в