они все уменьшались и уменьшались, пока наконец рельсы вдали не сделали поворот и под железный скрежет колес они окончательно не скрылись из виду.

А мы двое остались одиноко стоять на перроне с поднятыми руками и разбитым сердцем.

Обняв мать за плечи, я поцеловал ее в косынку на голове.

– Не волнуйся, я буду рядом.

Она сжала губы.

Она не была многословной, но если ты умел ее понимать, то угадывал за ее молчаливыми манерами бездонное море чувств.

Спустя какое-то время от них пришло письмо, где они сообщали, что прибыли на место и что путешествие прошло прекрасно, хотя и было долгим и утомительным.

Они писали также, что их ребенок родился на свет и что его назвали Джозуэ́, как поэта, потому что Санто этот малыш казался настоящим произведением искусства.

В июне разразилась война: мы узнали об этом, слушая радио[34].

Голос Муссолини, выступавшего из Палаццо Венеция, прокатился по всей Италии и добрался сюда наверх, в горы, уже изрядно потрепанным.

Он входил в катоды и лампы приемников и выходил из них грязным и отстраненным. Этот голос говорил тяжелые вещи.

Мы были в остерии, в «Прогрессе». В воздухе висело ошеломленное молчание и чувствовался всеобщий страх.

Старики были напуганы, потому что знали, что их ждет, а молодые были напуганы, потому что этого не знали.

Что касается меня, то мне удалось избежать призыва в армию, пустившись в бега.

И я такой был не один.

Помню Сиро и его брата Барету и других наших ровесников, решивших, что пусть лучше они будут дезертирами, чем убийцами.

Но были и те, кому – как бедняге Очеано – выпало несчастье отправиться в Россию.

Я укрылся на горных пастбищах Ведорчи и в этих немыслимой красоты местах жил жизнью беглеца.

Мне казалось невероятным, что где-то не так далеко от этих безмолвных лесов происходит катастрофа, разрушающая и уносящая в тартарары человеческие судьбы и жизни.

Иногда в ясные звездные ночи я спрашивал себя, как это возможно, что на земле существуют одновременно и такая чарующая красота, и такая ненависть.

Здесь наверху все оставалось спокойным, и зараза войны не коснулась наших мест почти до самого конца конфликта.

Лишь на исходе зимы – в начале весны 1944-го на высокогорных лугах появились патриотически настроенные партизаны под предводительством высокого могучего человека с живыми глазами, которого все называли «Гарби́н»[35].

Они жили в горном приюте Казон-Тита-Барба и планировали различные враждебные акции, обращенные против немецкой милиции.

Я ночевал в крошечной хижине, когда-то служившей убежищем для пастухов.

Крайне редко я спускался в деревню повидаться с матерью и проверить, чтобы с ней ничего не произошло.

В таких случаях я вел себя тихо, как мышь, потому что в Тай-ди-Кадоре эсэсовцы разместили свой командный пункт, а мне хотелось избежать риска быть пойманным.

Остальное же время я безвылазно проводил наверху.

Около года спустя, в марте 1945-го, начались бомбежки и здесь, в наших прекрасных горах.

Я помню грохот взрывов и вспышки, освещавшие темное небо.

Их называли «Пиппо»[36], эти аэропланы: они прилетали по ночам, и их появлению предшествовал тревожный гул пропеллеров.

Стоило мне их заслышать, как я бросался из хижины на улицу.

Небо было скрыто от меня высокими лиственницами и елями.

Тогда я мчался к северо-восточному склону, где на опушке леса открывается естественная терраса с видом на центральную долину Кадоре.

Оттуда я смотрел вниз и видел, как бомбы безжалостно бьют по нашим бедным деревням.

Под их ударами земля взрывалась, озаряясь внезапной вспышкой, которая затем перерастала в пламя.

Это было похоже на какой-то салют наоборот, будто фейерверки запускались с неба на землю.

Мои глаза были непрерывно устремлены на Поццале, где стоял наш деревянный дом и была моя мать.

Я представлял, как она сидит там в четырех стенах – одинокая и напуганная.

Однажды темным безлунным вечером они прилетели снова.

Как всегда, я устроился для наблюдения в месте, где мог разглядеть их получше.

Гул моторов возвещал об их приближении на бреющем полете.

Я не знаю, были ли у этих пилотов какие-то конкретные цели.

Может быть, они прилетали бомбить казарму.

А может, пороховой склад.

Но мне казалось, что они сбрасывали бомбы на горы просто так, куда придется.

Очень скоро одна за другой полыхнули четыре вспышки.

Я помню их, как если бы это было сегодня.

Первая сверкнула в Пьеве, вторая и третья – в лесах вокруг Тай-ди-Кадоре.

– Господи, прошу тебя, – взмолился я.

Но этого оказалось недостаточно.

Четвертая оказалась в Поццале.

Сердце заколотилось, выскакивая у меня из груди.

Издали я мог видеть, что на опушке леса – как раз там, где мы жили, – загорелась деревянная постройка.

– Мама, – чуть слышно прошептал я.

Я надеялся, что бомба взорвалась на соседней с нашей улице, что она попала в какой-то другой дом.

Я надеялся, что глаза меня обманывают.

Вскочив, я почувствовал, что ноги у меня трясутся.

Но мне было наплевать. Я помчался вниз, как сумасшедший.

Стрелой пронесшись по лугам, я углубился в лес.

Все ниже и ниже.

Я бежал, перескакивая в темноте через корни и валуны, и сам не понимал, как мне это удавалось.

Внезапно я споткнулся о пень и полетел вверх тормашками.

А, приземляясь, с такой силой ударился о землю плечом, что потерял способность дышать.

Я поднялся на колени и, пытаясь вдохнуть, оперся о бедра ладонями.

В груди у меня кончился воздух – я раскрывал рот, но сделать вдох у меня не получалось.

Попробовал снова – и снова безрезультатно.

Затем наконец почувствовался слабый приток воздуха.

Я жадно его глотнул.

Постепенно легкие снова наполнились, и, встав на ноги, я продолжил свой путь вниз.

В мыслях у меня были лишь моя мать Рита и наш дом на улице Сопраколле.

Я добрался до деревни, когда пламя еще бушевало над домом.

Напротив нашего двора стояла кучка людей.

Они бессильно смотрели на пожар, который полыхал, дотла сжигая деревянный фасад и всю нашу прежнюю, проведенную за ним жизнь.

Во дворе, в центре небольшой лужайки зияла воронка от взрыва.

Остальное представляло собой сплошной гигантский трещавший и дымивший костер.

Время от времени какая-нибудь балка не выдерживала и со зловещим треском обрушивалась вниз. И тогда в ночной воздух взметались мириады огненных искр.

Задыхаясь, я подбежал к дому.

– Мама, – позвал я громко и отчаянно.

Мне никто не ответил.

Тогда я ринулся к бушевавшему передо мной адскому пламени.

Зачем – я