Вероятно, думал, что смогу ее спасти.

И я наверняка попытался бы это сделать, если бы одна женщина по имени Джузеппина, жившая от нас неподалеку, не подскочила ко мне в этот момент и не удержала, решительно взяв за руку.

Я посмотрел на нее. Но она ничего не сказала.

Только покачала головой и крепко меня обняла.

Я прижался к ней и стоял так не знаю, сколько времени.

И молча плакал – до тех пор, пока у меня не кончились слезы, и тогда я опустился на землю и сел, бессмысленно глядя в пустоту.

На меня навалилась безумная усталость – я чувствовал ее во всем теле, в глазах и даже внутри головы, но сон все не приходил, потому что боль была слишком острой.

Однако он наконец сжалился надо мной и понемногу, капля за каплей затуманил мой мозг, действуя как спасительное противоядие.

Наутро я проснулся от сырости, потому что роса намочила меня сильнее, чем траву.

Я разлепил неподъемные веки, и ужасающая действительность вернулась ко мне во всей своей жестокости.

Глаза у меня сами собой зажмурились. Я надеялся, что все еще сплю.

Но в ноздри мне резко, как пощечина, проник запах гари.

Огонь уже угас, и дом дымился в бледном свете занимающегося утра, пока деревня в свою очередь медленно пробуждалась, оглушенная событиями минувшей ночи.

Часть дома, где находились кухня и комната нашей матери, была сложена из камня и поэтому уцелела.

Я встал на ноги, и острая боль пронизала мне плечо, отдавшись в боку.

В голове у меня промелькнуло мое головокружительное падение прошлой ночью, и уже через секунду мне пришлось схватиться за ближайший куст, чтобы не упасть.

Мне хотелось пробраться в развалины нашего дома и найти тело Риты. Но у меня не хватило мужества.

Довольно скоро появились трое солдат: они перелезли через обломки рухнувших балок и скрылись внутри обуглившегося остова дома.

Я следил за ними на расстоянии.

Они возились, искали, шарили по всему дому и через какое-то время вышли, таща перепачканную сажей простыню, внутри которой было что-то тяжелое – так, что центр ее свисал почти до земли.

Дойдя до лужайки, они остановились и сложили ношу на землю, после чего ушли.

Только тогда я нашел в себе силы приблизиться.

Медленно, шаг за шагом.

Я не мог оторвать глаз от лежавшего на траве свертка и в то же время боялся на него смотреть.

И все же какая-то неведомая сила влекла меня вперед.

Наконец я подошел к нему вплотную.

Края простыни были сложены, закрывая то, что находилось внутри.

Я опустился рядом на колени.

Сквозь ткань проступали очертания черной человеческой фигуры.

Я положил руку ей на голову.

Она показалась мне необычно маленькой, ведь волос на ней больше не было.

Я погладил ее и вместе с тем крепко зажмурился, изо всех сил стараясь представить ее такой, какой она была.

Потом я поднялся и, превозмогая боль, которая внутри терзала меня сильнее, чем снаружи, подошел к нашему дому.

От моей каморки с соломой не осталось и следа.

Я прошел на кухню и поднялся в нашу с Санто спальню.

Мебель там была перевернута, но пожар ее не коснулся, только стекла на окнах вышибло взрывом.

Не знаю, сколько времени я простоял, оцепенело глядя на этот бедлам, а потом направился в угол, где прятал мешочек со сбережениями, и опустился на колени.

Подняв половицы, я увидел, что котомка так и лежит на своем месте.

Деньги, которые я копил для своей матери, ее пережили.

Под конец я зашел в комнату Риты.

Я чувствовал отчаянную необходимость прикоснуться к прошлому.

Мне нужно было что-то, за что я мог бы уцепиться.

В ее комнате стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь треском последних догорающих углей.

– Мама, – позвал я.

Из окна я видел безмолвные горы, возвышающиеся в ясном воздухе этого проклятого утра.

Солнце уже взошло, осветив собой всю долину, которая заиграла самыми яркими и восхитительными красками, но даже вся эта красота уже не могла ничего изменить.

Постель была разобрана, комод открыт.

Я представил, как она мечется, хватая самое необходимое, чтобы выбежать среди ночи из дома.

И подумать только, что если бы она оставалась у себя в комнате, то кто знает, вполне вероятно, что она была бы сейчас жива.

Я подошел к комоду и заглянул в один из открытых ящиков.

Там лежала мамина одежда.

Протянув руку, я взял ее платье и прижался к нему лицом.

Несмотря на висящий в доме едкий запах гари, от него пахло мамой.

Иногда память оживает для нас вместе с каким-то ароматом.

В горле у меня застрял комок, и прошлое засосало под ложечкой, моментально поднявшись к глазам.

Я ощущал потерю мамы всем своим телом – и это была потеря, которую ничем не восполнить.

Эта мысль разрывала мне сердце: «навсегда» – это что-то такое, что ты даже не можешь себе вообразить.

Я разрыдался.

Поначалу я еще прижимал руки к лицу, как если бы хотел удержаться от слез, но потом сдался.

С открытым лицом я невидящими глазами смотрел в стену и громко рыдал, безвольно опустив руки и широко разевая рот.

И сам даже не знаю, сколько времени простоял так, заливаясь слезами.

Воспоминания таились повсюду – даже сейчас, когда дом был наполовину сожжен и разрушен.

Немного придя в себя, я достал из ящика другую ее одежду: штопаные комбинации, шерстяные чулки, косынки.

Как же мало у нее было вещей!

Дно ящика было выстлано газетами.

В одном месте я заметил странное вздутие.

Отогнув газету, я обнаружил под ней фотографию всех нас втроем.

Там были я и Санто, сидевшие вдвоем на мамином карегоне на кухне.

Мы были совсем крошечными, оба в одинаковых белых костюмчиках.

Рядом с нами стояла наша мать.

Одна ее рука обвивала спинку стула так, что ее ладонь страховала нас от падения, а другая обнимала темную шинель: она висела на плечиках, привязанных к спускавшейся с потолка веревке.

К воротнику шинели был приколот памятный знак – из тех, что вручались посмертно отличившимся в сражении воинам.

Я провел пальцем по шинели на фотографии.

– Папа, – прошептал я.

Вместе с фотографией лежали бумажный образок Девы Марии с молитвой «Аве, Мария», напечатанной на обороте, и снимок уже одной только Риты – юной и улыбающейся.

Она казалась ангелом.

Вот, что я могу сделать с сохранившимися в пожаре деньгами: