– Мы? Они возьмут нас всех?

– У них большой корабль. Его видно в телескопы. Возможно, полетит целая семья. Эта планета хорошая, но она не наша. Человеки тут выживают с трудом. Нам нужна их помощь. Они были к нам добры – так представь себе целую планету с ними!

Она пахла надеждой, чистой надеждой.

– Свобода? Представь себе голосование.

– Свобода быть собой. Свобода от Стивленда. Да, он к нам добр, но он – растение, а мы – животные. Он хочет, чтобы мы оставались на месте, укорененные, как он сам, потому что он живет именно так. Но мы-то живем не так. Когда мы кочуем, мы узнаем, что истинно. Мы можем отправиться на новое место – и там узнать много всего.

– Я не доверяю землянам, ни одному из них.

– Тебе надо поговорить с ними, не только с Зайвоном. Другие – добрые, и нам они хотят добра. Вот увидишь.

Я задумалась. Она ничего не знала про имплант, который мы собрались украсть, – и я решила ей не говорить. Вместо этого я сказала:

– Это объясняет отношение Зайвона. Некоторые земляне сотрудничают друг с другом, и они хотят, чтобы мы с ними полетели. И потому они хотят, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– Но не все так думают!

Мне захотелось сказать что-то теплое и ласковое, стать прежней хотя бы на несколько слов. Стать такой на все время.

– Ты права. Мы постоянно работаем.

– Да. А сейчас мне надо приготовить что-то, чтобы сжечь на празднике. Это будет именно то, чем покажется. Большего я сказать не могу. А ты?

– Не знаю.

– Осталось мало времени.

Она пыхнула «прощай», повернулась и ушла.

Я позвала Трещотку. Она появилась, прыгая с Цвиком: то на правых ногах, то на левых, хлопая в такт. Он уже и этому ее научил! И тут меня встревожило одно воспоминание. Музыка у нас была всегда, но снова танцевать нас научили человеки. Я снова закрепила корзину на Цвике, и мы пошли к больнице. Судя по небу, скоро пойдет дождь.

Подходя к больнице, я учуяла «страх», и рвоту, и кал. Больница располагалась в западной части города, и не в одном из круглых каменных и стеклянных зданиях, которые стекловары построили когда-то давно, а в квадратном человеческом, с окнами по всем сторонам. Медикам нравился свет. Стивленду нравилось заглядывать внутрь. Воздух проникал в здание и выходил из него, и этот воздух всегда нес много запахов – и звуков.

– Мне больно! Больно!

Это Каузи. Стоны и звуки рвоты. «Страх. На помощь!»

И голоса человеков, такие же испуганные:

– Помогите ему!

– Так, есть.

– Он горячий.

– Каузи, все будет хорошо.

Это Артур, его новая мать.

– Иду!

– Не давайте ему дергаться!

Я смогу забрать трансмиттер у Царапа? А если Каузи болен, то и Царап может заболеть. Пусть я и ненавижу Трещотку, у меня есть долг. Видеть ее страдающей, больной? Я не смела о таком думать, о том, каково это будет, чтобы не пожелать ей смерти.

– Трещотка, оставайся с Цвиком. В корзине. Может, вы вдвоем споете. Ту песню о лунах?

Это на какое-то время ее займет, пока я сбегаю внутрь. Я осторожно вошла.

В приемной, заставленной стульями, столами и стеллажами, Каузи дергался на полу, извергая одним концом рвоту, а другим – понос. Артур стоял рядом с ним на коленях, удерживая его и что-то бормоча. Наш медик Айвен стоял на коленях по другую его сторону, проводя осмотр. Земной медик смотрел в приборчик, который держал в руках.

– Жар, определенно жар, – сказал Айвен. – Инфлюэнца?

– Мне нужен более качественный материал, – отозвался землянин.

Я тупо застыла, пытаясь поверить своим глазам. Мы могли заразиться от землян? Возможно. Возможно.

Царап вбежал в приемную с ведром и шваброй и поспешно положил их.

– Матушка! – Он дотронулся до кармана халата, подбежал ко мне, взял за руки, словно приветствуя, и вложил мне в руку маленькую коробочку. – Тебе надо уйти. Болезнь. «Опасность!»

Трещотка проскочила у меня между ног, напевая песню и пыхая смехом.

Царап отпрянул. «Беги! Срочно».

Трещотка остановилась, осматриваясь.

Земной медик посмотрел на нас. Я постаралась держать руку так, чтобы он ее не видел, – но еще мне нужно было забрать ребенка и уйти. Или мне ее здесь оставить? Нет. Я прыгнула и схватила ее, но в комнате, полной тел и мебели, нельзя было развернуться, так что я поспешно выпрыгнула задом, надежно спрятав под шерстью младенца руку с коробочкой. Трещотка вырывалась, но я держала ее крепко, несмотря на желание сделать ей больно, допустить, чтобы ей стало плохо.

Снаружи, на воздухе… кража удалась! А Каузи? Может, врачи ошиблись. Цвик стоял рядом, пыхая извинениями.

Я вернула Трещотку в корзину к Цвику. Начало моросить. «Мы уходим».

«Идем, идем, – отозвалась она. – Голодная».

«Извини», – пыхнул он:

– Она выскочила и быстро убежала.

– Ты не виноват.

Если мы можем заразиться инфлюэнцей, то мы все уже больны, потому что у нас у всех уже много-много дней были контакты. И если земная медицина не помогает человекам с Мира, то тем меньше она поможет стекловарам. А какие еще болезни могут быть на Земле?

Я разжала руку, чтобы посмотреть на приз, ради которого мы интриговали. Коробочка была полупрозрачно-желтой, из земного вещества, называемого «пластик»: маленькая, но все же, казалось, слишком большая для кусочка электроники, который помещают в мозг человека: наверное, внутри было много пустого пространства. Коробочка почти ничего не весила и выглядела неинтересной. Все земные творения выглядели скучно. У них не было чувства прекрасного. Я спрятала ее в карман. Стивленд должен был уже увидеть, что она у меня и будет ждать. У меня к нему вопросы.

Однако сзади ко мне приближался землянин, Ом, с Дакотой – человечкой, которая помогала ему с переводом на стекловский. Мать Забава сказала, что мне следует разговаривать с землянами.

– Цвик, неси ее домой. – Дождь разошелся по-настоящему. – Я приду домой позже.

Я погладила его… но не ее! А должна была бы… и он унесся.

– Царица Гроза, – сказал Ом, – могу я немного с тобой поговорить? Насчет Весеннего праздника. Что ты о нем думаешь и что он для тебя означает. Если ты не против.

Ом – тот нервный тип, которого хулили некоторые члены его собственной команды, – был высоким, медлительным, но не слишком бледным и хрупким и говорил на сравнительно хорошем английском, без такого сильного акцента, как у Зайвона. Поверх своего костюма он надел земную одежду, и она казалась неуместной, а не странной. Холодная тяжелая