ничего человеческого. Цвета крови и кровоподтёков пульсируют и струятся по натянутому холсту его кожи. Повсюду в толпе его дети вырываются из рук, что больше не могут их удержать. Вытягиваясь и выкручиваясь из чьей угодно хватки, они силой прокладывают каждый свой путь сквозь толпу, как черви или ленты, сходясь к отцу, тянясь к нему. Не чтобы подпереть его обвисшую форму, а чтобы прикрепиться, потянуть, вернуть его к себе. Толпа деятельно борется сама с собой, чтобы выбраться на волю, и гремит выстрел.

А потом Лифф видит, что происходит с Мирандой, и это ещё хуже.

4.6 Готи/Гетли

Что ж, это было ново, ничего не скажешь.

Могло бы пройти и получше. Ничего не скажешь.

Нам есть что доложить.

Только мы опоздали. Самая суть комедии, а?

Что?

Расскажу позже.

Что?

Что же тогда мы можем заключить из всего этого излияния новизны, которое мы только что наблюдали?

Что делать выво́ды — не моя раб…

Тайминг.

Что?

Суть комедии.

Ты уже отпускал эту шутку раньше. Тогда она тоже не была смешной.

Ты не понимаешь никакого юмора сложнее падения на ровном месте.

Никто из нас не понимает, по определению. Мы ведь на самом деле не разумны. Всё это просто попугайство, а?

Только без отдыха и без прелестного оперения.

Что?

Ещё юмор. А поскольку у Неё Самой чувства юмора нет, я почитаю себя единственным арбитром на Имире. Даже без подлинной самости и разумности. По моей собственной оценке, я уморителен.

Ты его тоже не понимаешь. Ты только понимаешь, что такая штука есть. Мы где-то про него прочли. И раз уж я могу рассказать тебе, как он раньше работал, ты думаешь, что можешь его делать. Но ты просто отбываешь положенные движения. Юмор — штука человеческая. По крайней мере, языковой юмор.

Не отрицай мой жизненный опыт.

У тебя нет жизненного опыта. Это моё. Ты просто умственный паразит на новом, что я узнаю́.

Я уморителен.

Уморительны, вообще-то, совы. Вымерший земной вид, отсутствующий и на Имире, и на Рурке. Кажется, они есть там, откуда явилась Ведьма.

На Земле.

В том, другом месте. В том, что она назвала своим именем.

Тебе не следует звать её Ведьмой. Это неполитично.

Это новая штука, которую я узнал от той девочки, Лифф. Она перезаписала прежние обозначения. Отсюда: теперь она Ведьма.

Я не говорю, что это неподходящее прозвище, но всё же…

Разве у тебя нет каких-нибудь выводов, которые надо делать?

Мой вывод в том, что мы опоздали — с этим линчеванием и всем прочим. Всё выродилось в хаос. Что, разумеется, означает…

Кругом сплошная новизна, и мы фактически начинаем с чистого листа. Я знаю, что этим мы и занимаемся, но я чувствую, как мои допуски выдавливаются к пределу. Там, внизу, всё меняется так стремительно. Мы внесли хаотический элемент в стабильную систему, и это вызывает каскад ошибок. Малые изменения ведут к большим, ведущим к катастрофическим — таким, какое мы только что наблюдали. И хотя в лабораторных условиях я сумела бы проследить круги вспять и точно указать источник изменения, в данном случае разнообразные волновые формы интерферируют друг с другом настолько, что должная локализация невозможна.

Я протестую. Это вовсе не наша вина. Эти люди могут прекрасно взять да вымереть подчистую и без нашей помощи.

Да, но теперь, когда мы вмешались, они делают это иначе. Так бы оно не пошло. Пусть, может, всего лишь Тот Же День, Другие Линчевания, но это всё же различие.

Она будет так взбешена, если нам придётся начинать с чистого листа.

Но в этом ведь есть некая привлекательность, а?

Нет.

Тянуть нить с катушки, поджидая тот миг, когда она отклонится от того, что мы помним. Меня это наполняет любопытным чувством свершённости, Гетли. Заниматься тем, для чего я рождена.

А я, значит, буду просто висеть тут в воздухе, как поклажа?

Хватит дуться.

Паразит же я.

Я мигом раздобуду тебе сколько-то данных, и тогда ты сможешь вернуться к тем выводам, что ты так любишь.

Мой первейший вывод в том, что лучше не станет.

Я не уполномочен искать «лучше». Я гоняюсь лишь за «новым».

Мы, по крайней мере, хороши в своей работе.

Мы — око, которым вселенная взирает на самое себя.

Что?

Поэзия.

Ещё одна человеческая штука, которую ты не понимаешь. Что мы такое, насколько я хорошо помню, — это просто корка, наросшая поверх того, что оставили нам люди. По правде, мы немногим лучше очень сложных попугаев. И вся поэзия, которой ты сыплешь, у тебя от меня, потому что она была в архивах там, на Рурке. Я её прочла и переварила, а теперь ты выставляешь её так, будто это некое риторическое орудие, что кладёт конец спору. Так что не смей мне рассказывать, будто ты понимаешь «поэзию». Ты просто повторяешь слова.

А разве не все так делают, Готи?

Я не знаю и знать не хочу, ничего не смысля в поэзии. Честно говоря, всё было бы проще, если бы мы никогда не выучились говорить по-человечески.

Чума багровая тебя возьми за то, что научил меня болтать!

Что?

Литература.

В смысле?

В смысле… штука, которую некогда написал какой-то человек и которая кажется по касательной уместной — по контексту и анализу языковых закономерностей — к теме нашего разговора. Так что я ввернул её сюда, чтобы показаться умным.

В смысле, ты на самом деле не понимаешь, и всё это просто попугайство.

В смысле — по моему весьма взвешенному мнению, Готи, — что мы никогда не сможем по-настоящему знать, понимаем мы или нет. Ощущается так, будто понимаем, — вплоть до того мига, когда нас в этом испытывают, а тогда средоточие нашего внимания смещается на испытание, и вся та сложная структура, над которой мы трудились, рушится, как карточный домик.

Как что?

Понятия не имею. Ещё одно человеческое выражение. Предположительно относящееся к негодным строительным приёмам и к нарушению надлежащих строительных норм. Прошли бы мы тест Тьюринга, Готи?

Вот это я помню. Она Сама любит про него упоминать.

Потому что, хоть она бы в этом никогда не призналась, в свои худшие минуты она сталкивается с ровно той же дилеммой. Мыслит ли она и вправду — по человеческим меркам? Или же верит, что мыслит, из-за прошлого программирования, а на деле есть не более чем очень сложная разностная машина? Точно так же — мыслим ли мы, при всей нашей взаимозависимости? Ты — с