Будто каждый сустав у него удвоен и утроен, или будто вместо костей у него один хрящ. И ещё есть Миранда. Её избили не так сильно. По крайней мере, сквозь толпу её ведут с высоко поднятой головой. Лифф рвётся, пытаясь пробиться к ней. Чтобы добиться неведомо чего? Предупредить её о Ведьме? Но вряд ли это сейчас для Миранды первоочередное. Рука дяди стискивает её плечо, и она никуда не двигается. Вместо этого она извивается в его хватке и кричит на него:

— Что ты делаешь? Отпусти её!

Его ответ звучит как несуразица, будто она вообще ничего не говорила:

— Тебе надо понять, что это плохие люди.

Никакие они не плохие. Она говорит ему, что никакие. Миранда — её учительница. Она любит Миранду.

— Люди не из здешних мест. Даже не такие ближние, как утверждали, — терпеливо продолжает дядя Молдер, тоном будничным, но громкостью в крик у самого её уха, чтобы пробить его слова сквозь гул толпы. — Людей грабили, Лифф. Некоторых убивали. Скот уводили. Средства к жизни. Пару дней назад подожгли амбар. Скверное дело. Дело чужаков, понимаешь. — Он подаёт это так, будто пытается убедить её в некоем утверждении. Лифф, не будь дурой, впитывает это и думает, что, если люди не увидят, что это дело чужаков, то, может, они начнут думать, что это дело своих, а Молдер втолковывает ей, что это было бы скверно для всеобщих дел. Куда лучше, чтобы такие вещи оставались проделками чужаков. Но в этом случае тебе нужны какие-нибудь чужаки, чтобы воздать им так, как воздали тебе, — а это подводит нас к сегодняшним празднествам. Всё это — в нескольких словах её дяди. Будто это самая естественная вещь на свете. Будто они проделывали это тысячу раз.

— Нам это ни к чему, — говорит он, и снова правда — в зазорах между словами. Миранда с её идеями, с её учительством и с тем, что она иная, — как раз тогда, когда Совету на самом деле нужно единство, рождённое из того, что люди думают и действуют предсказуемым образом.

Теперь их подняли на помост — кого своими ногами, кого волоком, — и Лифф предпринимает ещё одну попытку пробиться к учительнице, но рука Молдера никуда не двигается и сохраняет власть над её плечом. Она думает о том, как боялась Ведьмы всего несколько часов назад и какой глупостью это кажется теперь. Что могла бы сделать Ведьма хуже этого?

Порцию кое-как ставят на ноги, чтобы накинуть ей на шею петлю. Она обвисает, и плечо у неё — разворочённое месиво крови и кости, от которого Лифф делается глубоко дурно и слабо. Фабиан всё ещё не сопротивляется. Похоже, он не понимает назначения верёвки. Глаза его очень быстро мечутся туда-сюда, ни на чём не задерживаясь.

Они чуть не упускают Пола, поднимая его. Как будто пытаешься вытащить рыбу, в которой ещё слишком много прыти, или брусок того жирного мыла из свиного сала, что они варят. Он едва не вылетает из их хватки в головы толпы, все конечности молотят во все стороны. И со всех тех мест, где удерживают его детей, доносится попискивающий хор жалоб. Лифф видит, как они рвутся к нему, все синхронно, хоть их и растащили порознь. Пол тянет к ним руки, глаза выпучены, лицо искажено, как резина. В конце концов его всё же водружают на помост и накидывают петлю на шею, как он ни бейся. Затем черёд Миранды.

Оттого что она была такой смирной, они не ждут, когда она выступает из их рук и кричит толпе. Слово, разумеется, её единственное оружие. На сей раз оно не сработает, но Лифф напрягается, чтобы хотя бы уловить её слова.

— Вы все умираете! — кричит она. — Всё здесь умирает. Мы можем вам помочь! Пожалуйста, не делайте этого! Мы вам нужны! Мы можем вас спасти! Всех вас!

Затем её снова хватают, в рот запихивают тряпку, и её ставят на край помоста с верёвкой на месте.

Толпа стихает. Между Молдером и другими советниками там наверху проскакивают взгляды: кому положить начало. Она думает, что сейчас заговорит дядя, но это один из остальных, господин Гембел, что несколькими годами старше её дяди, — широкий, желчный мужчина с хорошей фермой и скверным нравом. Он топает вперёд, хмуро оглядывает толпу и говорит:

— Вот вам доказательство, что Секкеры здесь, среди нас, — как будто хоть что-то тут хоть что-то доказывает. И всё же все кивают и выкрикивают согласие, будто он изложил всё математической нотацией. — Мы покажем им, что значит шпионить за нами. Присваивать труд наших рук. Заявляться сюда и притворяться, будто живут, как мы. Там, снаружи, их ещё больше, но мы доберёмся и до них. Они знают, кто они. Они слушают меня прямо сейчас. Они смотрят, как мы с ними расправляемся. — Он умолкает, оставляя всех коситься на соседа. Лифф даже не знает, того ли эффекта он добивался, но именно этого он уж точно добился.

Затем настаёт время. Позади Фабиана и Миранды по одному ополченцу, и по трое держат Пола и подпирают Порцию. У каждого пленника руки связаны за спиной, чтобы не допустить недостойного хватания за соломинку. По рявкнутому Гембелом приказу их сталкивают за край. Лифф визжит. Толпа визжит. Тот же звук, разные чувства за ним.

Они болтаются и дёргаются там. Порция обмякла — кровопотеря избавила её от казни. Фабиан подёргивается и вращается, глаза всё так же дико вытаращены, и он словно не понимает, почему у него на горле верёвка и чего она должна добиться. А Пол…

Раздаётся ещё один вопль — совсем близко от переднего края, куда напирали ради лучшего обзора. Теперь они отпихиваются прочь, пока Пол болтается и деформируется. Следом раздаётся ещё крик — от более единого эмоционального компаса. Потому что с телом происходит нечто ужасное.

Дядя оттаскивает её, но глаз ей не закрывает, и Лифф всё смотрит и смотрит. Она видит, как плечи и локти Пола щёлкают, как самые кости рук будто сгибаются, пока он неумолимо выскальзывает запястьями и кистями из своих пут. Пальцы струятся и гнутся во всех неправильных направлениях, вырываясь на волю. Но это ничто в сравнении с тем, что творится с его головой. Они хотели вытянуть ему шею — так вот его шея, тянущаяся, как податливая замазка. Вот его череп, сжимающийся сам на себя, вытягивающийся, дюйм за дюймом проскальзывающий сквозь зазор размером с орех в затянутой петле, черты его удлиняются и растягиваются, пока в них не остаётся