узоры на ее плечах и шее. Он сомневается еще несколько мгновений, но потом уводит их вниз, обхватывает ее талию.

Если бы он хотел, то с легкостью смог бы свести пальцы вместе, немного надавив, она очень сильно похудела за последний год.

– Посмотри, – отчаянно просит она.

Только сейчас она понимает, что его ладони застыли на верхней границе ее ребер, прямо под грудью, и своей последней фразой она буквально дала ему разрешение продолжить.

Что ж, хуже не будет. Он наверняка уже не в восторге.

Она чувствует, как мелко дрожат его пальцы. Задыхается, когда он накрывает ладонью ее правую грудь, неуверенно исследует каждый дюйм ее тела.

Его губы приоткрываются, и он испускает тяжелый выдох.

Кровь шумит в ушах так сильно, что, кажется, это может с легкостью оглушить ее.

Ее глаза плотно закрыты, она не хочет видеть неприязни или разочарования в его лице, она и так знает, чем все это кончится.

Элизабет не сопротивляется, она сама ему это позволила.

Она уверена, что ее фигура оставляет желать лучшего – тощая и костлявая, что ее грудь недостаточно большая, чтобы заинтересовать хоть кого-то, что в ее чертах десятки изъянов, но Уильям почему-то все еще не остановился.

– Ты такая красивая, Эмма, – выдыхает он спустя несколько минут, показавшихся ей часами. – Очень красивая.

– Ты не знаешь меня, – всхлипывает Элизабет, когда он делает шаг навстречу и заключает ее в объятия. – Ни разу меня не видел. Если бы… – она не может правильно формулировать мысли, когда он зарывается носом в ее волосы, жадно вдыхая. Это совсем не то, на что она рассчитывала, затевая этот разговор. – Если бы ты увидел, если бы узнал меня настоящую…

– Я знаю, что ты веселая, умная и очень добрая, – начинает Уильям. Он обнимает ее так крепко, что она не может сдвинуться с места. – Я узнаю твой голос из сотен других. – Он проводит ладонью линию по ее позвоночнику, и Элизабет инстинктивно выгибается, прижимается ближе к нему, хватаясь непослушными пальцами за лацканы его пальто. – И теперь я знаю, что ты очень красивая. Я представлял тебя именно так.

Элизабет очень сильно сомневается в правдивости его слов, ведь еще несколько минут назад он сказал, что она, настоящая она, никогда ему не нравилась. Почему-то она уверена, что он имел в виду именно Элизабет Мерфи, девушку из далекого прошлого, давно забытую.

– Не уходи, Эмма, – говорит Уильям, и это почти мольба. – Ты нужна мне.

Она закрывает глаза и утыкается носом в его ключицы, пытается заглушить свои всхлипы в колючей ткани его пальто.

– Я не думаю, что…

– Пожалуйста.

Его мольба ставит точку во всех ее метаниях. Во всех противоречиях и попытках рассказать правду.

В конце концов, что им остается? Всего лишь пять дней.

Она давно привыкла ставить себя на последнее место, забывать о собственных желаниях и проблемах, жертвовать.

А после она уедет в Лондон и попытается забыть, ведь она никогда не знала Уильяма таким – открытым, добрым, смешным, ранимым.

Но все это не для нее, это для Эммы – девушки, что коротает вместе с ним одинокие холодные вечера где-то на краю света.

Пусть так. Только пять дней.

Элизабет покидает больницу, когда на улице уже темно. Она захлопывает дверь автомобиля, что есть сил давит на газ. Лязг шин и рокот мотора эхом отражаются от глыб ледника.

Она включает музыку и барабанит по рулю пальцами, хотя сейчас это больше напоминает нервный тик. Она подпевает и качает головой в такт – по радио играет Bobby Darin «Dream lover».

– Все в порядке, – зачем-то говорит она вслух. – Он ничего не значит для меня.

Раздаются первые аккорды припева.

– Ведь я хочу такую девушку, – поет Элизабет сбивчиво, – которую назвал бы своей.

Видимость ухудшается, и только спустя несколько мгновений она понимает, что это вовсе не от отсутствия освещения на дороге или тумана – она плачет.

Элизабет резко выворачивает руль вправо, тормозит на обочине. Она глушит мотор и опускает голову на руль.

Песня все продолжает играть, пока ее плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, а она уговаривает себя, что это пройдет.

Глава 6

День десятый

Я оказываюсь в лете пятьдесят восьмого. В тот год я вернулся на все каникулы в Уоррингтон и страшно сокрушался по этому поводу.

– Кончай это! – выкрикивает Роб. – Все девчонки только о тебе и болтают. Уильям то, Уильям се, – он кривит лицо и произносит последнюю фразу до ужаса писклявым голосом. – Нам ничего не обломится без тебя. Давай поднимай свою задницу, пошевеливайся.

Роб и Фрэнк гостят у меня на выходных. Они всегда приезжают с радостью по первому приглашению, хотя за прошедший учебный год я получил от них не больше трех писем на праздники. Что кажется мне странным, но я не придаю этому большого значения.

Мы сидим на пирсе у озера и потягиваем виски, который я стащил у отца. Лица у всех важные до невозможности, но мы, словно зайцы, оглядываемся от каждого шороха в надежде, что нас не застукают.

Отец и так не в лучшем расположении духа в последнее время – проблемы на заводе. Я слышал вчера, как он громко кричал в трубку что-то об оптимизации и сокращении расходов, но это обычное дело.

– Не хочу, – отмахиваюсь я. – Сейчас невозможная жара, а мы и так отлично отдыхаем.

– Давай же, – подхватывает нытье друга Фрэнк. – В забегаловке на углу Лонг-лэйн и Уинвик поставили новый музыкальный автомат. Там сейчас полгорода, наверное.

– Именно поэтому я и не хочу туда идти! – возмущаюсь я.

Так проходят добрые полчаса. Я понимаю, что остался в подавляющем меньшинстве, и уныло плетусь собираться.

Воздух в середине июля обжигающе горячий, кажется, будто плавится асфальт.

Дик паркуется недалеко от входа и обещает забрать нас через три часа.

– Уильям, привет! – проход в кафе тут же загораживает Мередит. У нее широкая улыбка, что только подчеркивает ее лошадиные зубы, и очки в толстой роговой оправе.

За спиной я тут же слышу свист и улюлюканье этих двух кретинов. Она наша бывшая одноклассница.

– Привет, – вежливо улыбаюсь и пытаюсь отделаться от нее как можно скорее, протискиваясь в узкий дверной проем.

– Мы заняли столик, можешь присоединиться! – окликает она меня, но я почти не слышу, ее голос заглушает громкая музыка, доносящаяся из автомата.

– Другое дело, – хлопает меня по плечу Фрэнк и в танце устремляется к барной стойке. – Закажем по молочному коктейлю.

Я чувствую себя неуютно, как рыба, выброшенная на берег. В Итоне я успел привыкнуть к совершенно другой обстановке.