нужна нам для порядка в Библиотеке, и она об этом знает, но я пойму, – тихо сказал я и вытер руки о темные джинсы. – Я сам часто задыхаюсь от всего этого, а я вырос с этим. Каково ей?

– Мне кажется, что мы ошибаемся в нашей маленькой Рипари, Зим. Она крепче, чем кажется. Иначе она бы давно убежала с криками и не провела столько часов с тобой за выдумыванием алиби. Ее сильной стороной является логическое мышление, а логика в определенной мере беспощадна.

Я пораженно нахмурился.

– Приятно осознавать, что грядущая катастрофа пробудила в тебе мудрость, на которую мы и не надеялись.

– Не привыкай. Как только этот цирк закончится, я снова стану самим собой.

На это я и надеялся. Я правда надеялся ради всех, что мы сможем вернуться к обычной жизни. Насколько это возможно в нашем мире.

– Ты слышал что-то еще о Сингапуре? – спросил я, пока мы стояли в метро, окруженные пассажирами, которые с тех пор, как предприятия города медленно начинали работать, заполнили город в ранние утренние часы.

– Не больше того, что известно тебе. Группа, искавшая в Буэнос-Айресе недостающее первое издание, связалась с нами – там произошел сбой в электроснабжении, который они теперь изучают. Нельзя пока сказать с уверенностью, связано ли это с Мондией, но…

– Je suis désolée![49]

Мы с Людвигом обернулись как раз в тот момент, когда Реми с покрасневшими щеками остановилась перед нами. Глядя на нее, я невольно ухмыльнулся.

– Я пропустила поезд, и было не так легко помешать Эстер проводить меня до проверки безопасности, – ответила она и поправила большую коричневую дорожную сумку на плече. Весила она скорее всего в два раза больше моей.

– Да ладно, ты была пунктуальна, и пусть Зим почти что лишился последних нервов из-за этого, – заметил Людвиг, подмигнув.

– Tais-toi, Лу. – Краем глаза я заметил, как Реми поспешно прикусила губу, а мой брат просто широко улыбнулся. Сначала я собирался взять Лу с собой в поездку – никому не удавалось придумать такие абсурдные, но поразительно эффективные обманные маневры, как ему, но в то же время я был рад, что он нужен был отцу в Париже для анализа.

– Ты зарегистрировалась? – Я повернулся к Реми и снова посмотрел на часы и главный вход. Без понятия почему, но с тех пор, как мы покинули центр Парижа, я ощущал легкое покалывание в затылке, которое медленно, но верно заставляло меня нервничать.

– Пока еще нет, не было возможности.

– Ладно, тогда давай с этим разберемся и пойдем в самолет.

Людвиг бросил на меня многозначительный взгляд, скорее всего потому, что заметил взволнованную нотку в моем голосе, но я отправился к стойкам регистрации.

– Ты Дота… оставил дома? – поинтересовалась Реми, пока сотрудница авиалиний занимались внесением данных в систему.

– Да, ему нельзя уходить далеко от дома, особенно теперь, когда двери закрылись.

Между ее темными бровями пролегла глубокая складка.

– Ему это вредит?

Я сжал зубы и коротко кивнул.

– Ему словно бы перекрывают воздух, – по крайней мере, он мне так объяснял.

На ее лице появилось сочувствие, но прежде, чем она успела что-то ответить, сотрудница попросила показать другие данные для предстоящего полета. Пару минут спустя Реми получила билет, и мы оказались у проверки безопасности.

– Сделайте мне приятное и не попадайте в неприятности, их и так хватает. – Людвиг протянул Реми ее сумку и засунул руки в карманы темно-коричневых твидовых брюк. – И, если что-то случится, сообщите. Я знаю, что папа вбил себе в голову по поводу небезопасной связи, но я серьезно. Если что-то произойдет, я сяду в следующий же самолет и спасу ваши красивые задницы.

Я вскинул бровь, а Реми удивила Лу тем, что внезапно обняла его. На короткое мгновение она прижала его к себе.

– Приятно это знать.

Брат, которого раньше абсолютно ничто не могло шокировать и у которого не было проблем с многочисленными непродолжительными романами, покраснел, когда Реми на прощание оставила на его щеках два поцелуя. Я кашлянул, чтобы скрыть смешок.

– Мы будем сообщать тебе новости. Следи за тем, чтобы Корбин и папа не убили друг друга, пока мы не найдем решение.

– Будет сделано, – коротко кивнув, он указал на стойку, – а теперь наконец валите, пока я не приобрел билет.

* * *

Мы добрались до самолета без происшествий, и у нас даже осталось еще время, чтобы до посадки найти что-то поесть. Реми все это время не отрывалась от телефона и убрала его только тогда, когда стюардесса уже в третий раз попросила ее об этом. После она стала какой-то странно молчаливой, во время взлета и в течение первого часа неподвижно смотрела в окно, словно ее мысли не оставляли места ни для чего другого. В это время я попытался сосредоточиться на чтении, но взгляд то и дело обращался к ней. К ее напряженным плечам и бесцветной линии, в которую превратились ее губы. В этот момент мне хотелось, чтобы мы хорошо друг друга знали и могли все обсудить. Или хотя бы подарить ощущение, что не нужно оставаться наедине с этими мыслями. Потому что знал, какими тяжелыми они могут оказаться и каким чертовски одиноким ты становишься в этот момент.

Во время двухчасового полета в аэропорт Рима Фьюмичино где-то над Средиземным морем нам выдали воду и маленький пакетик чипсов, и когда Реми небрежно поставила их на столик, я больше не смог сдерживаться.

– Все в порядке? – В тот же момент мне захотелось стукнуть себя. Ведь я сам ненавидел такие клишированные вопросы, которые задают, когда и так очевидно, что не в порядке. И все же эту бессмысленную фразу часто используют.

Реми обратила взгляд зеленых глаз на меня, а потом тихо вздохнула.

– Это смешно.

– Но, кажется, тебя это сильно беспокоит. О чем речь? Если ты, конечно, хочешь об этом поговорить.

Очевидно, ее разрывали сомнения, и она принялась грызть пакетик с чипсами, чтобы открыть его.

– Так будет всегда? Я по поводу лжи.

– Ты имеешь в виду, что придется врать семье? Ты уже с ними списывалась?

– С семьей, с друзьями… я не настолько наивна, чтобы думать, что все закончится на одном этом вопросе. Если я и правда последняя… ну ты знаешь, последняя, потому что каким-то странным способом отношусь к вам и это означает, что мне все время придется им врать.

Я незаметно осмотрелся: место рядом со мной пустовало, а за нами сидела семья и на итальянском ссорилась по поводу внушительного наследства. А ряд перед нами оставался полностью свободным, там не было никого, кто бы мог