Разумеется, это еще вопрос — доберутся ли они вообще до Берлина. Если учесть эти шубы и наручники, — тем более. Скорее всего по дороге их сбросят в пропасть, инсценируя катастрофу на обледенелом шоссе…

Димитров посмотрел на своих товарищей и вдруг почувствовал, как некая невидимая, но плотная стена отделила его от них — он понял все и теперь знал совершенно определенно, что наступавшее утро станет последним утром в их жизни. А они ничего не подозревали, даже выглядели довольными: впервые за все время они могли согреться.

Вскоре двинулись в путь. Кузов машины был разделен на две узких, темных клетки по бортам. В одну вошел Димитров, в другую — Танев, Попов в сопровождении единственного полицейского сели на скамейку позади двустворчатой дверцы.

В стенке фургончика было сделано небольшое зарешеченное отверстие, и Димитров стал смотреть в него. Мимо проплыли серые, мрачные стены тюрьмы, потом проскрипели массивные ворота, послышались грубые, сонные голоса — здание тюрьмы осталось позади. Постепенно стало светать — в хаосе мутных тоскливых потоков света предметы казались нереальными, словно плавали в пространстве без опоры и связи между собой.

Димитров опустился на узкую скамеечку, положил на колени руки, туго перехваченные железными обручами наручников. Он подчинился — что же еще оставалось! Шесть месяцев провел он в наручниках и сейчас, за несколько часов дороги, они не принесут ему особого беспокойства. Гораздо сильнее его тревожила мысль о матери и сестре. Он представил, как они идут в темноте к тюрьме, как ждут перед громадными воротами, когда их пустят на свидание, и как тюремщик бездушным голосом объявляет, что свидание отменяется, так как его уже нет в Лейпциге. Они, конечно, спросят, где же он теперь, но представитель тюремных властей, — может быть, им окажется тот отвратительный офицер с короткими кудрявыми волосами — пожмет плечами и промолчит. А мать и сестра поспешно возвратятся в город, обеспокоенные за его судьбу, напуганные и замерзшие, и там примутся за поиски, станут наводить справки, писать. В их души вселится страх за него, но друг другу они не признаются в этом, хотя мать своим вещим сердцем сразу поймет, что задумано черное дело. Как она переживет все это?.. Сколько раз он собирался поведать ей все, что думал о своей жизни — и о прошедших годах, и о будущем. И хотя возможности поговорить по душам почти не представлялось, все равно он считал, что не использовал короткие минуты их встреч, чтобы рассеять тревогу и сомнения матери, вдохнуть в нее веру, убедить, что иным быть он не может и что от нее взял он все самое доброе, чем мерил свою совесть и убежденность…

Видно, так устроена жизнь, что людей, которых мы больше всего любим, мы обходим своим вниманием, принося им одни лишь страдания, а сами так и остаемся для них неузнанными, непонятными, далекими. Разве не был он виновен перед Любой? Что дал он ей за двадцать пять лет совместной жизни, кроме забот, тревог, лишений… Замкнутость, отчужденность и даже подозрения, которые не имел права рассеивать?! Узнала ли она с ним счастье? Едва ли… Всю жизнь он боролся за лучшее будущее людей, а своим, самым дорогим и близким людям, приносил лишь муки, страдания, несчастье…

Машина прибавила скорость, и ее стало немного заносить. Димитров привстал со скамеечки и приник к оконцу. Уже совсем рассвело. Они выехали за город и мчались по пустынному, заснеженному шоссе. Перед глазами расстилалась голая равнина, тонувшая в морозной мгле. По временам из снежной белизны возникали одинокие, точно нарисованные, черные деревья и быстро исчезали, словно их стирали резинкой с листа ватмана. Вскоре дорога приметно стала забирать вверх, равнина как бы опустилась, оставаясь где-то внизу. Все чаще у полотна шоссе начали змеиться овраги с заросшими хилым кустарником склонами, покрытыми нетронутым снегом.

Вот снова машину сильно занесло, и тотчас за стенкой, где находилась кабина, послышался глухой и, как видно, сердитый голос. Димитров прислушался — в кабине разговаривали. Вскоре по тембру голоса он узнал Хеббе, который, должно быть, ругал за что-то шофера… Интересно, как они поступят? Был ли посвящен в тайный замысел только Хеббе?.. Не может быть, чтобы шофер ничего не знал — ведь именно он должен был «произвести» катастрофу и сбросить машину в пропасть! Чтобы все выглядело вполне правдоподобно, они, вероятно, пожертвуют несчастным полицейским, что сидел сзади, ничего не подозревая. Не потому ли и отправили их в путь со столь немногочисленной охраной, — зачем подвергать смертельной опасности своих людей, если достаточно одной жертвы.

Димитров провожал взглядом мрачные деревья по обрывистым склонам ущелий… «Итак, это случится где-то здесь!» — подумал он невольно. Прямо скажем, не лучший выбор — за свою бурную, полную опасностей жизнь ему не раз предоставлялась возможность умереть в более достойных и живописных местах… Но человек никогда не выбирает место, где пробьет его смертный час. Он должен выбирать, как ему прожить жизнь… А Димитров давно сделал свой выбор.

Сейчас он думал о том, что ему не приходится стыдиться своего прошлого, сожалеть о прожитых годах. Да, многое ему пришлось испытать за свой век. Он встречался с умнейшими и вдохновеннейшими людьми своего времени, вместе с ними строил планы прекрасной жизни. Чего же более может пожелать человек от своей столь краткой жизни? Да, он чувствовал себя еще сильным, способным действовать, творить, окрылять; как ему хотелось дожить до другой поры, когда счастливой станет большая часть людей на земле и прежде всего в его маленькой стране, горячо любимой родине. Теперь становилось ясно, что до этого времени не дожить, — здесь, на чужой земле, в этой враждебной стране, где его столько месяцев безуспешно пытались согнуть, сломить, сделает он свой последний вздох; где-то здесь нанесут ему внезапный, подлый смертельный удар. И единственным утешением может послужить лишь то, что умрет он за великое дело, а которое боролся всю жизнь, отдав ему до капли всю свою кровь, всего себя без остатка… Вот и выходит, если поверить словам доктора, — это и есть то самое важное, что он должен сделать!..

Он улыбнулся, вспомнив о Штайнере. Показалось странным, что сейчас он подумал о нем с волнением и искренним сожалением. Жаль, что не придется больше поговорить с ним и с такими, как он, которых еще можно изменить! Жаль, что не будет больше никогда тех маленьких, чудесных праздников, когда воочию видишь, как в темных душах людей появляются первые проблески света и как к далекой цели начинают стремиться даже самые отчаянные, казалось бы неисправимые пессимисты.

Осознав это, он лишь сейчас ощутил леденящее дыхание