Обледенелый мост

1.

Дверь захлопнулась, ключ сухо щелкнул, и Димитров остался один. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Да, это его камера! Не было необходимости осматриваться, чтобы понять это. Два часа назад он покинул ее с надеждой, что никогда уже не переступит этого порога. И вот снова возвратился сюда, словно ничего и не изменилось.

Он сел на узкую кровать и провел рукой по лицу. Чувствовал себя утомленным, измученным вконец, не было сил даже снять макинтош. Несколько секунд он сидел неподвижно, свесив руки между колен. Было тихо, как на дне глубокого каменного колодца. Пустота звенела в ушах, и от этого усиливалось ощущение полного, безграничного одиночества. Никогда еще за все долгие месяцы тюремного заключения ему не приходилось испытывать это чувство столь осязаемо… Он медленно поднял голову и огляделся. Улыбка дрогнула на губах. Рядом стоял старенький чемодан со слегка выпяченным боком, а возле стены лежали две пачки заботливо упакованных и перевязанных книг, — весь его багаж, — он собственноручно собрал его, зная, что будет оправдан.

Димитрову припомнилась пожарная скорость, с какой развивались события. Час назад их действительно оправдали за отсутствием доказательств вины. В эту подлую формулировку была вложена вся бессильная злоба фашистов. И не только в нее… Еще не затихли шаги последнего из судей, торопливо покидавших зал, и он не успел обнять свою мать, как двое полицейских преградили ему дорогу и предложили проследовать вместе с товарищами в соседнюю комнату. Там, под портретом фюрера, строгий, нахмуренный чиновник прочел распоряжение лейпцигского полицай-президента о немедленном предварительном задержании их до очередного приказа согласно специальному декрету от февраля 1933 года. Димитров попытался было возразить, но чиновник кивнул головой, и полицейские их увели. На заднем дворе ждал крытый грузовичок, на котором вот уже три месяца их возили из тюрьмы в город. Они сели в машину и двинулись по сверкающим огнями рождественских елок улицам. А через полчаса остановились у широких ворот старой тюрьмы, и надзиратели развели их по камерам, словно ничего и не случилось.

Он снова посмотрел на чемодан, вспомнил, с каким усердием сегодня после обеда собирал свои вещи и как перед поездкой в суд помечтал даже о теплой комнате в гостинице, представил себя в окружении близких людей. Улыбка стала еще печальнее. Неужели он в самом деле поверил, что его освободят? Неужели надеялся, что после такого шумного процесса ему позволят покинуть скамью подсудимых и вместе с публикой оставить зал?.. Он почувствовал, как мурашки забегали по коже, и невольно протянул руку к батарее парового отопления. Как и следовало ожидать, и без того слабую подачу пара прекратили. Наверное, решили, что для человека, который не является подсудимым, незачем поддерживать предписанный медициной нижний предел температуры в семь градусов, при котором заключенные только мерзнут, но не болеют.

В груди закололо, и он зашелся резким, надсадным кашлем. Врачи явно ошибались насчет этого нижнего предела — бронхит у него не проходил уже пятнадцать суток… «Разумеется, это едва ли помешало бы премьер-министру отправить нас еще до восхода солнца… на тот свет!» — мелькнуло в голове, но мысль эта, какая-то тупая и безразличная, не отозвалась в сердце. «Я заболел!» — подумал он, и в тот же миг перед глазами возникли истощенные, вытянутые лица Танева и Попова, по которым плясали отблески уличных фонарей… Они сидели как обычно: он — посередине, слева — Танев, справа — Попов. Напротив расположился полицейский, сопровождавший их в пути, и все было, как во время процесса, когда возвращались с заседаний суда. Все было так, и в то же время не так. Хотя они обменялись между собой несколькими фразами, тягостная неизвестность давила, порождая глухую тревогу. Когда фонари стали встречаться реже и машина запрыгала по неровной дороге, Танев не удержался и сказал с плохо прикрытым беспокойством:

— Не слишком ли рано мы выезжаем из города?

— Рано? — удивился Попов. — А я думаю, что достаточно помотались по улицам.

Он подождал, что скажет он, Димитров, но, не услышав ничего в ответ, продолжал:

— Нас везут не в тюрьму.

— А куда?

— Черт знает куда!

Попов беспокойно заерзал на скамейке.

— Думаешь, нас везут?..

Он не закончил. Вновь наступило молчание. Тогда Димитров нащупал в темноте их руки и сказал:

— Нас везут в тюрьму. Главные улицы объехали, наверное, потому, что там собрались люди.

Они с облегчением вздохнули, он это понял, почувствовав, как дрогнули их руки, и в тот же миг решил, что не имеет права вводить их в заблуждение и поддерживать в них призрачные иллюзии.

— Не исключено, однако, что нас подымут ночью, — добавил он тихо и тотчас пожалел об этом.

Танев и Попов замерли, явно пораженные этими словами. До прибытия в тюрьму они не произнесли ни слова и лишь изредка вздыхали, как дети. А когда шли пустым коридором и шаги их тревожно зазвучали в ночной тишине, Танев приблизился к Димитрову и прошептал:

— Я рассчитываю на тебя, Георгий! Что бы ни случилось, мы должны быть вместе!..

«Не следовало их пугать! — думал он сейчас, сидя перед пустым столом, подперев голову руками. — Особенно теперь, когда я мало чем могу им помочь. Как странно я изменился за последнее время!»

Первые признаки этого необычного, незнакомого состояния обнаружились у него дней пять-шесть назад. В течение всего процесса он чувствовал себя собранным и бодрым, не мог заниматься ничем иным, кроме судебного дела. И вот после заключительного заседания он все чаще стал ловить себя на том, что в мыслях беспрестанно обращается к прошлому. Это были отрывочные, бессвязные, навевавшие легкую грусть воспоминания о неосуществленных мечтах, о людях, которые не сыграли сколько-нибудь существенной роли в его жизни, но оставили в сердце легкую тень тоски и сожаления. Он пытался бороться, но эти видения появлялись вновь и все более властно овладевали им, особенно по ночам, когда повышалась температура, — бронхит никак не проходил. Он старался гнать от себя ненужные воспоминания, но никак не мог освободиться от их обезоруживающего плена, который нес с собой запретную, но сладостную лень… В последнюю ночь он видел во сне Любу. Но, к своему удивлению, он не испытал знакомой боли, смешанной с постоянно терзавшим его чувством раскаяния, боли, которую он испытывал каждый раз, когда в мыслях