то, что он оставил там, — слишком напоминало творящееся с ним сейчас.

Виски пульсировали так сильно, что, казалось, кровь брызнет из ушей, а глаза вот-вот вытекут из орбит. И не станет необходимости решать и думать. И это был бы благословенный вариант, потому что…

Потому что он четырежды повторил себе: «Я не принимал», прежде чем сопоставил реальность с ощущениями и отголосками прошлого.

Потому что мозг отказывался функционировать нормально, словно встал на дыбы, бойкотируя элементарные действия.

Потому что единственным, что могло быть хуже тех истерично-радостных слез, оказался сотни раз заданный себе бестолковый вопрос: «Почему?».

Как будто в таких вещах можно спрашивать, за что.

Как будто на это в принципе можно ответить.

Ральфи знал, что нельзя. Знал так же точно, как и то, что боль никуда не уйдет.

Задача состояла в том, чтобы переплавить её во что-то более стоящее, и с задачей этой он не справлялся. Злость не помогала никогда, и, как следствие, Ральф не умел культивировать её в себе при необходимости.

Вот прятаться от зыбкого и неочевидного умел лучше, чем кто-либо другой. Прямо-таки не знал себе равных.

Творческий труп, содеянный дохлой же силой воли.

Ральфи уткнулся в подушку, хрипло, до слез, смеясь, когда поймал себя на том, что мысленно перебирает адреса точек и сопоставляет качество.

Обнадеживающе ли это — констатировать у себя истерику?

Едва ли.

К часу ночи он задумался о пресловутом коллективном безумии, как наиболее затратном выходе из сложившегося положения.

К двум он почти успокоился. Сердце стало биться в нормальном ритме так неожиданно, как если бы кто-то нажал на кнопку, и он лег на бок, наконец отдышиваясь и начиная вяло соображать.

В доме было темно и тихо, и очень кстати вспомнился отвратительный фильм с Дефо, название которого Ральфи не мог вспомнить. Помнил только, как во время дождя желуди с грохотом катились по крыше.

Таких аналогий Ральфи не любил, не понимал в принципе.

Из обычного человека, убежденного в том, что кино предназначено в первую очередь радовать, восполняя те светлые эмоции и чувства, которых так не хватает в реальной жизни, вышло хреновое «открытие сезона».

Он неожиданно для самого себя легко поднялся с дивана, достал сигареты и, открыв окно, оперся на раму одной рукой, прикуривая свободной.

Вариантов было два, и тот, что предполагал вопрос напрямую, Ральфи не нравился. В таких ситуациях не спрашивают.

Он курил короткими глубокими затяжками, зло глядя в простую и понятную, нежно любимую темноту за окном, и с каждым вдохом-вздохом все отчетливее слышал сухой надсадный треск.

Так резко и коротко ломаются сухие ветки, а поскольку таковых ни в комнате, ни за окном не наблюдалось, Ральфи безразлично заключил, что либо слышит то, чего нет. Либо то, чего слышать не положено.

С каждой новой затяжкой у него оставалось все меньше желания разбираться детально. Еще меньше, чем анализировать привидевшееся, Ральфи любил смотреть на себя по утрам в зеркала.

В свое время он насмотрелся достаточно, — в мутные от времени и грязи зеркала на чудовищных вписках, где по утрам болит тело и ноет голова. В сверкающие стены лифтов, витрины и зеркала заднего вида…

Больше не хотел.

Воспаленные глаза, стоящие дыбом даже коротко остриженные волосы, землистая, натянувшаяся на скулах кожа, — не на что было смотреть, он и так это знал.

Завешивать зеркало в ванной полотенцем было сейчас отчасти жутковато, и Ральф просто отвернулся от него, сразу включая воду и очень надеясь, что и у Чарли, и у Алисы хватит понимания и такта сейчас к нему не лезть.

Он закрыл глаза, становясь под душ, и испытал почти что злорадство, попробовав предположить, где спит Чарли.

Вода смыла пот и дрожь, вытянула из пор что-то темное и тяжелое, похожее на грязь.

Мокрые волосы начали виться еще сильнее, прилипали ко лбу.

Ральфи не было ни хорошо, ни плохо. Ему снова было спокойно никак.

Вытираясь, он, наконец, почувствовал свои руки от плеч до самых кончиков пальцев, которые сейчас, — странное дело, — не дрожали.

Ральфи достоверно не знал, что испытывает человек, с которого сдирают кожу, чтобы вывернуть наизнанку, но догадывался, что ощущения схожие. Только вот его личную шкуру, судя по всему, содрали заранее, а она, невзирая на все значительные и не очень детали, все же была ему до определенной степени дорога.

Глава 34

Он вышел из дома рано, и первым делом поехал к ближайшей приличной кофейне за утренней дозой, от которой не мог и не хотел воздерживаться.

Пить кофе дома было риском столкнуться в кухне, перекинуться парой фраз, ответить на вполне искренние вопросы… и дать задний ход.

Отъезжая от дома, Ральф посмотрел на него в зеркало заднего вида с мутной тяжелой тоской, а потом отвернулся, дабы избежать новых мыслей о том, какой расклад в итоге он сам счел бы приемлемым.

Расположенный в коробке, подозрительно похожей на переделанный трейлер, офис начал работать в половине девятого.

Ральфи приоткрыл глаза, лениво проследил за тем, как секретарша, — разумеется, новая, — поворачивает в замке ключ, и закрыл снова.

Он продремал в машине еще минут сорок, потом выпил еще порцию обжигающего кофе в пластиковом стакане из ближайшей забегаловки, и только после достал из бардачка очки.

Скорее машинально, нежели преднамеренно одернув куртку, он потянул дверную ручку и очутился в теплой, отделанной под дерево приемной.

Секретарша, вблизи оказавшаяся совсем юной блондинкой с совершенно кукольным личиком, подняла голову, но особой радости при его появлении не выказала.

— Здравствуйте, чем могу помочь?

— У себя? — Ральфи кивнул на святая святых, дверь единственного кабинета.

Этот дурацкий вопрос всегда его веселил, да и Мэган, предшественница куколки, не упускала возможности посмеяться вместе с ним.

Девица растерянно моргнула, потом её щеки вспыхнули от возмущения тем, что кто-то смеет позволять себе столь пренебрежительный тон.

— Шеф сейчас очень занят. Будьте любезны, представьтесь. Хотя, боюсь, если вы не записаны, я ничем не смогу помочь.

От этих интонаций с претензией на угрозу и высокомерие и произнесенного почти с придыханием «шеф» Ральфи развеселился окончательно.

Это ЛА, детка. За написание чего бы то ни было он уже не взялся бы поручиться, но вот сам город и обитающих в нем особей однозначно невозможно было не любить.

Он подошел к стойке ресепшена и сложил на ней руки.

— Доложите шефу обо мне. Я уверен, что он найдет минутку, чтобы мне… помочь.

И финальным аккордом — снисходительно-порочная мимолетная улыбка, от которой щеки девушки вспыхнули еще ярче.