не одна. Когда девушка наконец-то вышла из кабины и мы познакомились, мне стоило огромного труда отпустить ее руку. Будь моя воля, я держал бы ее за руку вечно. Что бы ее ни тяготило, я готов был взвалить это бремя на себя, лишь бы она улыбнулась.

Я опускаю голову на плечо Уиллу, а он приобнимает меня одной рукой.

– Все бы отдал, чтобы освободить тебя от этого груза, Лейк. Увы, это невозможно. Свершившегося не изменить. Вот что пытается донести до тебя мама. Ты должна принять все, что с вами происходит. И Келу обязательно нужно рассказать. Сделай это ради мамы. Сейчас ей это необходимо.

– Знаю, Уилл. Просто пока не могу. Дай мне немного времени. Я еще не готова.

Он прижимает меня к себе и крепко обнимает.

– Ты никогда не будешь готова, Лейк. К такому нельзя подготовиться.

Уилл отпускает меня и уходит. Конечно, он опять прав – ну и пусть. Сейчас это не имеет значения.

– Лейк? К тебе можно? – спрашивает мама из-за двери.

– Открыто, – отвечаю я.

Она входит, закрывает за собой дверь и садится рядом со мной на кровать, а я продолжаю писать в тетради.

– Что пишешь? – спрашивает она.

– Стихотворение.

– На дом задали?

– Нет, просто так, для себя.

– Я и не знала, что ты пишешь стихи. – Она пытается заглянуть мне через плечо.

– Вообще-то не пишу, – отвечаю я. – Просто тех, кто выступит со своим стихотворением в клубе «Девять», обещали освободить от итогового экзамена. Я подумываю выступить. Хотя страшновато выходить на сцену, когда на тебя смотрит столько людей.

– Учись преодолевать свои страхи, Лейк. Раздвигай границы. Для этого они и существуют, – говорит мама.

Я закрываю тетрадь.

– А что ты хотела?

Она с улыбкой заправляет мне за ухо выбившуюся прядь.

– Ничего особенного. У меня было несколько минут до выхода на работу, и я решила тебя проведать. Сегодня я выхожу на смену в последний раз. Больше работать не буду.

Я отвожу взгляд, беру ручку и надеваю на нее колпачок. Закрываю тетрадь и убираю все вещи в рюкзак.

– Знаешь, я все еще вырезаю тыквы, мам.

Она со вздохом встает и, помедлив секунду-другую, выходит за дверь.

Глава 15

И я, под стать планете, продолжу бег свой бесконечный,

А если и собьюсь, небо шепнет, куда бежать.

Когда придется подводить итоги жизни быстротечной,

Я покорюсь и вспомню, что все мы тут заодно.

Ведь если ты достойно жил, не страшно умирать.

«Братья Эйвитт». «Плотник былого и грядущего» [16]

Уилл вносит в класс небольшой проектор, ставит его на стол и подключает к ноутбуку.

– Чем сегодня займемся, мистер Купер? – интересуется Гэвин.

– Хочу показать вам, зачем люди пишут стихи, – отвечает Уилл, продолжая готовить проектор к работе и вставляя вилку в розетку.

– А я и так знаю, – заявляет Хави. – Потому что они слюнтяи, которые только и умеют, что ныть о несчастной любви и погибших питомцах!

– Ошибаешься, Хави, – возражаю я. – Когда ноют о любви и питомцах, это не поэзия. Это кантри.

Все смеются, включая Уилла. Он садится, включает ноутбук и переводит взгляд на Хави.

– Ну и что? Если кто-нибудь напишет о погибшей собаке и ему станет легче – ради бога, пусть пишет. Представь, что ты влюбился в девушку, и она разбила тебе сердце, Хави. Разве плохо, если ты возьмешь перо и выплеснешь свои чувства на бумагу? Выплескивай на здоровье!

– Согласен, – кивает Хави, – люди имеют право писать все, что в голову взбредет. Но ведь тогда им придется заново все переживать. Вот представьте: чел написал стих о том, как его кинули, выступил на слэме – и думать об этом забыл. Живет себе дальше, влюбляется в новую челиху. Только на ютубе наверняка остался видос, как он рыдает со сцены о своем бедном разбитом сердечке. Ну на фиг! Когда ты читаешь или даже просто записываешь стихи о своих чувствах, рано или поздно тебе придется пережить их заново.

Уилл оставляет проектор в покое и поворачивается к доске. Берет мел, что-то записывает и отходит в сторонку.

БРАТЬЯ ЭЙВИТТ

– Кто-нибудь о них слышал? – спрашивает он у класса, косясь на меня и давая понять, чтобы я не отвечала.

– Вроде что-то знакомое, – доносится голос с задних парт.

Уилл принимается расхаживать туда-сюда.

– Эти братья – знаменитые философы. Они говорят и пишут мудрые слова, дающие людям пищу для размышлений.

Я с трудом сдерживаю смех, хотя, в общем-то, он прав.

– Так вот, однажды у них был творческий вечер. Они читали свои стихи, и кто-то задал им вопрос: разве вам не больно всякий раз заново переживать один и тот же негативный опыт? Ответ был такой: даже если какое-то тяжелое событие осталось для нас в прошлом, кто-то другой может переживать то же самое прямо сейчас. Даже если душевная боль, которую мы выплеснули на бумагу год назад, уже забылась, ее может испытывать кто-то из зрителей в зале. Вот зачем писать стихи. Вы изливаете свою душу и одновременно помогаете исцелиться другому человеку, который прочтет ваши слова спустя пять или десять лет.

Уилл включает проектор, и я мгновенно узнаю появившиеся на стене строки – то самое стихотворение о смерти, которое он прочел тогда на слэме.

– Взгляните. Я написал это два года назад, после смерти родителей. Мне было очень больно. Я злился. И передал на бумаге свои чувства. Когда я перечитываю эти строки, я не проживаю заново ту боль. Жалею ли я, что написал о ней? Нет. Потому что прямо сейчас среди вас может оказаться человек, который увидит в этих строках себя. И ему станет немного легче.

Он приближает одну из строчек, выделенную цветом:

«Мы не любим говорить о смерти.

Эта тема портит нам настроение».

– Возможно, кому-то в классе сейчас это близко. Разговоры о смерти портят вам настроение? Делается ли от них грустно? Конечно. Смерть – это ужасно. И говорить о ней совсем не весело. Однако порой необходимо.

Скрестив руки на груди, я сверлю Уилла злобным взглядом. Посмотрев прямо на меня, он возвращается к своему тексту и выделяет цветом еще одну строчку:

«…ведь все могло быть иначе, если бы они подготовились, приняли неизбежное, разработали план…»

– Как вам эта строчка? Мои родители не подготовились к смерти. Я был очень зол. Они оставили мне счета, долги, ребенка. А что, если бы они получили предупреждение? Если бы смогли все обсудить со мной, придумать план действий? Разговоров о смерти