в шесть часов. Не забудь прихватить розовый шарик. Потом едем все вместе на слэм.

– Гэвин, ты спятил? Это несмешно. Она будет в ярости! – шепчу я в ответ.

– Доверься мне!

Эдди возвращается за стол со стаканом шоколадного молока.

– Вот. Ты должен мне пятьдесят центов.

– И сердце в придачу, – отзывается Гэвин, забирая у нее молоко.

Она отвешивает ему ласковую оплеуху.

– Ты такой романтик, аж тошнит, – в шутку говорит она и тут же целует его в щеку.

Я все же прихожу в «Геттис» с розовым шариком, хотя меня и гложут сомнения. Гэвин и Ник притаились за дальним столом. Гэвин машет мне рукой. Под потолком висит множество розовых шариков. Ох и взбеленится Эдди…

Гэвин хватает мой шарик и что-то пишет на нем черным маркером, потом сует мне в руки всю связку.

– Вот, иди с ними к туалетам, я за тобой приду! Она скоро будет здесь!

Не успеваю я возразить, как меня выталкивают из зала к туалетам. Спрятавшись в углу между мужской уборной и кладовкой, я поднимаю глаза на шарики и вижу, что на них написаны имена.

Несколько минут спустя ко мне подходит немолодой мужчина и спрашивает:

– Вы – Лейкен?

– Да.

– А я Джоэл, приемный отец Эдди.

– О, здравствуйте!

– Гэвин ждет вас у выхода. Шарики отдайте мне. Эдди уже там. Она думает, я пошел в туалет, так что ничего ей не говорите.

– Хорошо.

Отдав ему связку шаров, я возвращаюсь к столу.

– Лейкен! Ты пришла! Ребята, вы чудо! – говорит Эдди и уже хочет сесть, но Гэвин ее не пускает.

– Есть пока рано. Все выходим на улицу!

– На улицу? Там же холодина!

– Идем! – Гэвин тащит ее за собой к выходу.

Мы все выходим следом за ними и встаем рядом с Эдди. Я вопросительно гляжу на Ника; тот лишь пожимает плечами, давая понять, что сам ничего не знает. Гэвин извлекает из кармана листок бумаги и поворачивается к Эдди.

– Это письмо написал не я, детка. Но меня попросили его зачитать.

Она с улыбкой поглядывает на нас, надеясь хоть что-то понять по нашим лицам. Напрасно: мы и сами без понятия, что происходит.

– Ты приехала четвертого июля, в День независимости. Тебе было четырнадцать. Ты влетела в дом и первым делом открыла холодильник, заявив, что выпила бы «Спрайта». «Спрайта» у меня не нашлось. Ты сказала, что это ничего, и взяла баночку «Доктора Пеппера». Честно, я был в ужасе. Позвонил соцработнику и сказал, что не смогу тебя взять. Раньше мне не доводилось воспитывать подростков. Она ответила, так и быть, завтра они подберут тебе новую семью, но эту ночь ты проведешь у меня.

Я ужасно нервничал. Понятия не имел, о чем говорить с четырнадцатилетней девчонкой. Что они любят, какие сериалы смотрят? Поди разберись… Но с тобой было очень легко. Ты так старалась расположить меня к себе.

Позже, когда стемнело, на улице загремели фейерверки. Ты схватила меня за руку и потащила на улицу. Мы лежали во дворе на траве и смотрели на небо. Ты болтала без умолку: о своей прошлой семье, и о той, что была до, и о предыдущей… А я слушал. Внимательно слушал бойкую девочку, влюбленную в жизнь – хотя эта жизнь столько раз пыталась ее сокрушить.

Эдди охает: в окне пиццерии появляется Джоэл с огромной связкой розовых шаров. Он выходит на улицу и встает рядом с Гэвином. Гэвин продолжает читать:

– Я не очень-то много тебе дал – разве что в конце концов научил парковаться. А вот ты научила меня многому. Наверное, ты и сама не догадываешься, как много мне дала. В этот особенный день тебе исполняется восемнадцать лет. Ты больше не под опекой штата Мичиган. Отныне ты никому не принадлежишь и ни от кого не зависишь – ни от меня, ни от всех тех, кто когда-то заявлял свои права на тебя и твое прошлое.

Джоэл начинает зачитывать имена людей с шаров – всех тринадцати приемных родителей и двадцати девяти братьев и сестер – и по одному отпускать их в небо. Эдди плачет, а мы наблюдаем, как шарики постепенно исчезают в ночи.

В конце концов в руке у Джоэла остается последний шар. На нем написано крупными буквами: «ПАПА».

Гэвин прячет листок в карман, а Джоэл подходит к Эдди.

– Надеюсь, ты примешь от меня этот подарок на день рождения, – говорит он, вручая ей шарик. – Я очень хочу быть твоим папой, Эдди. Хочу быть тебе родным человеком – на всю жизнь.

Эдди заключает его в объятия, и они оба заливаются слезами. Мы все уходим в пиццерию, чтобы они могли немного побыть вдвоем.

– Боже, мне срочно нужна салфетка, – всхлипываю я.

Обнаружив салфетницу на барной стойке, я уже тянусь к ней, как вдруг замечаю Ника и Гэвина: оба плачут. Беру несколько салфеток, и мы вместе возвращаемся за стол.

Глава 17

Если убьют меня когда-то,

Прошу тебя: не вздумай мстить.

Меня не воскресит расплата.

Зачем вторую жизнь губить?

«Братья Эйвитт». «Убийство в городе» [18]

У меня такое чувство, что я успела прожить все пять стадий горя.

Я примирилась со смертью отца – еще за несколько месяцев до нашего переезда. Приняла болезнь матери. Да, мама пока не умерла, и мне придется заново проживать все стадии, когда это случится. Однако я точно знаю, что будет уже не так тяжело.

Переезд в Мичиган я тоже благополучно приняла. Помню, как мы с Уиллом лежали на полу у него дома, и я слушала на повторе песню «Братьев Эйвитт» под названием «Бремя лжи». Там есть такие строчки: «Бремя лжи со мною всюду, никак о ней не позабуду, ведь все, что происходит здесь, случается и там».

Раньше я слышала только слова о лжи – как она гнетет человека, где бы он ни находился. Сегодня, спеша на джипе по направлению к Детройту, я понимаю, что на самом деле означают те строки. Они не только о лжи. Они – о жизни. От нее не убежишь в другой город, в другой штат. То, от чего ты бежишь, будет преследовать тебя всюду, пока ты не найдешь в себе силы встретиться с этим лицом к лицу.

То, от чего я хотела сбежать обратно в Техас, рано или поздно все равно бы меня настигло. Поэтому сейчас я здесь, в Ипсиланти, штат Мичиган, и никуда бежать не собираюсь. Меня все устраивает.

Я приняла ситуацию с Уиллом и ни в чем его не виню. Конечно, были у меня всякие фантазии насчет того,