легко избегать, это правда. Но если бы мы решались говорить о ней почаще, возможно, гибель родителей не стала бы для меня таким страшным ударом.

Уилл, все еще глядя мне в глаза, выделяет другие слова:

«…не только их жизнь стоит на кону».

– Люди привыкли считать, что с ними ничего плохого не случится. Что у них в запасе еще есть время. Если бы мои родители заранее узнали, что их ждет, они сделали бы все возможное, чтобы нас подготовить. Все возможное. Дело не в том, что они не хотели думать о нас. Они не хотели думать о смерти.

Уилл приближает последнюю строчку своего стихотворения:

«Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни».

Я смотрю на эту фразу, перечитываю ее. Снова, снова и снова. И снова. Перечитываю, когда звенит звонок и когда все уходят на перемену. В классе остается только Уилл.

Он сидит напротив и наблюдает за мной. Ждет, когда я пойму.

– Я поняла, Уилл, – наконец шепчу я. – В первой строчке – про неизбежность смерти – ты сделал упор на слове «смерть». А в последней, хотя она полностью повторяет первую, курсивом выделена уже не «смерть», а «жизнь». Я поняла, Уилл. Ты прав. Мама пытается подготовить нас не к своей смерти, а к жизни. К тем месяцам, что еще остались у нее в запасе.

Уилл наклоняется и выключает проектор. Я собираю вещи и ухожу домой.

Дома сразу иду в мамину спальню и присаживаюсь на край кровати. Мама спит ровно посередине. Теперь у нее нет «своей» стороны, ведь делить кровать больше не с кем.

Она до сих пор в медицинской форме. Скоро она проснется и снимет ее – в последний раз. Может быть, она тоже это осознала и потому не спешила раздеваться.

Я наблюдаю, как во сне вздымается и опадает ее грудь. Видно, что каждый вдох стоит ее легким огромного труда. Легким, которые ее подвели.

Глажу маму по волосам. Несколько волосинок остаются у меня в руке. Я наматываю их на палец, иду к себе, достаю фиолетовую заколку и вкладываю в нее мамины волосы. Потом прячу заколку под подушку и возвращаюсь к маме. Забравшись под одеяло, крепко ее обнимаю. Она нащупывает мою руку, стискивает ее, и мы заводим неслышный разговор – разговор без единого слова.

Глава 16

…

«Complainte d’un matelot Mourant» [17].

«Братья Эйвитт»

Когда мама вновь засыпает, я еду в магазин за продуктами. Любимое блюдо Кела – «базанья». Так он называл лазанью, когда был маленький и плохо выговаривал некоторые звуки; с тех пор в нашей семье это блюдо так и зовется. Купив в магазине все необходимое, я возвращаюсь домой и принимаюсь за готовку.

– Пахнет базаньей! – говорит мама, выходя из спальни.

Она уже переоделась в домашнее: сняла медицинскую форму в последний раз.

– Ага. Хочу побаловать Кела. Сегодня ему это не повредит.

Вымыв руки, мама помогает мне выложить на противень слой теста.

– Как я понимаю, с вырезанием тыкв покончено? – спрашивает она.

– Да. Все тыквы благополучно вырезаны.

Она смеется.

– Мам? Пока Кел не вернулся, давай поговорим. Обсудим его будущее.

– Конечно, Лейк! Я давно жду этого разговора.

– Почему ты решила отдать его Бренде? Думаешь, я не справлюсь? Не смогу стать ему хорошей мамой?

Она выкладывает последний слой теста, а я смазываю его соусом.

– Нет, Лейк, вовсе нет. Просто я не хочу отнимать у тебя юность. Последние восемнадцать лет я воспитывала тебя и пыталась научить всему, что знаю. Впереди самостоятельная жизнь. Тебе надо наделать ошибок, набить шишек, а не ребенка растить.

– Мам, не всегда все происходит в хронологическом порядке, – говорю я. – Ты – наглядное тому доказательство. Иначе ты не умирала бы раньше времени, а дожила хотя бы лет до… семидесяти семи, кажется? Вроде такая у нас средняя продолжительность жизни.

Мама смеется, качая головой.

– Я серьезно! Мне нужен Кел. Я хочу сама его воспитывать. Да и он наверняка захочет остаться со мной, ты же знаешь! Пожалуйста, позволь нам самим сделать выбор. Сейчас мы ни на что не можем повлиять, так пусть хотя бы это зависит от нас.

– Окей.

– «Окей» – ты подумаешь или «окей» – это окей?

– Окей – это окей.

Я обнимаю ее – крепко-крепко, как никогда в жизни не обнимала.

– Лейк? – пищит мама. – Ты меня всю соусом измазала!

Отстранившись, я замечаю, что все еще держу в руке лопатку, и соус стекает с нее прямо маме на спину.

– Почему ему нельзя к нам? – спрашивает Кел, когда мы въезжаем во двор и я отправляю Колдера домой.

– Я уже объяснила: мама хочет с нами поговорить.

Когда мы заходим в дом, мама ставит в духовку базанью.

– Мам, угадай что! – кричит Кел, вбегая на кухню.

– Что, милый?

– В нашей школе устраивают конкурс на лучший костюм к Хеллоуину! Победитель получит пятьдесят баксов!

– Ничего себе! А ты уже придумал, какой у тебя будет костюм?

– Пока нет.

Кел подходит к стойке и сбрасывает на пол рюкзак.

– Сестра тебе сказала, что нам нужно поговорить?

– Да. Хотя я и так догадался. Потому что вы готовите базанью.

Мы с мамой переглядываемся.

– Я знаю: испекли базанью – жди беды. Вы ее готовили, когда умер дедушка. И когда папа умер. И когда мама решила, что мы переезжаем в Мичиган. И сегодня… Или кто-то из вас умирает, или мы возвращаемся в Техас.

Мама смотрит на меня изумленно, не понимая, как быть дальше. Видимо, придется начать разговор раньше, чем мы собирались. Она подходит к нему и садится рядом. Я следую ее примеру.

– Ты очень наблюдательный, – говорит мама.

– Ну так что? Первое или второе? – спрашивает Кел.

Мама ласково гладит его по щеке.

– У меня рак легких, сынок.

Он тут же бросается ей на шею и крепко обнимает. Она гладит его по голове. Кел не плачет. Они оба молчат: мама терпеливо ждет его вопросов.

Наконец он спрашивает, уткнувшись лицом ей в рубашку:

– Ты умрешь?

– Да, сынок. Пока не знаю когда. Поэтому сегодня я уволилась с работы, чтобы проводить побольше времени с вами.

Я понятия не имела, как Кел воспримет новость. Ему всего девять, он может вообще не осознать всего ужаса нашего положения, пока мама не умрет по-настоящему. Папа умер неожиданно, поэтому и отреагировал Кел куда острее.

– А что будет потом, когда ты умрешь? С кем я останусь?

– Твоя сестра уже взрослая. Воспитывать тебя будет она.

– Это хорошо. Только я хочу жить здесь, рядом с Колдером, – говорит он,