Для обычного допроса собралось слишком много зрителей. Если аппарат хотели испытать, им требовался больной или животное. На столе не было клетки, ремней и хирургических инструментов. Значит, ожидали человека, чьего мнения хватит вместо опыта.

Я перебрал немногих, кого смог вспомнить. Президент Академии наук, придворный врач, кто-то из Шуваловых, важный военный. Сама Елизавета Петровна сюда не приехала бы, особенно в своём состоянии. Наследник отправил бы слугу и приказал принести диковину во дворец.

В коридоре послышались быстрые шаги. Разговоры оборвались один за другим. Иван Сергеевич закрыл часы и встал, следом поднялись офицеры, врачи и академические господа.

Дверь распахнулась, и вошёл ОН.

Глава 12

Широкоплечий человек задержался у двери только на миг. Кто-то из профессоров произнёс: «Михаил Васильевич», и имя стегануло по сознанию плетью.

Я присмотрелся повнимательнее. Разум сразу сделал десяток предположений, и ни одно не казалось мне хоть сколько-то выдерживающим критику. Уже сейчас Ломоносов был тем человеком, который многие сотни лет будет предметом восхищения целых поколений учёных. Химик, физик, астроном, географ, историк, поэт, художник, стеклодел и человек, способный среди всего этого ещё ругаться с академической канцелярией. Наверное, именно он был первым, о ком стоило сказать: талантливый человек талантлив во всём.

С портретным Ломоносовым сходства оказалось меньше, чем обещала память. Лицо было шире, нос тяжелее, щёки краснее от мороза. Парик сидел набок, край манжеты был испачкан чем-то тёмным. Впрочем, все такие портреты были выполнены в стиле идеализма, где многие проблемы внешности искусно скрывались, но даже так художники явно проявили к оригиналу немного милосердия. Впрочем, никто не идеален.

Сам Ломоносов моего потрясения не заметил. Он прошёл к столу, снял перчатки и склонился над колбой. Люди вокруг ещё стояли. Михаил Васильевич махнул рукой, разрешая им сесть, и тут же забыл об аудитории.

Он проверил соединение колбы с трубкой, провёл ногтем по замазке, поднял приёмный сосуд к окну. На маску взглянул дольше: сжал каркас, отогнул ткань и нашёл внутренний слой для эфира. Затем спросил у Ивана Сергеевича, кто выдувал стекло, и постучал по стенке колбы.

— Верх толст, дно тонко. При сильном жаре треснет. Трубка узка, пары станут задерживаться, а если здесь закупорить, всё содержимое окажется на потолке. Мастеру скажите, чтобы второй делал по чертежу и не фантазировал.

Михаил Васильевич откупорил склянку, едва заметно втянул воздух и сразу закрыл её ладонью. Узнал сладкое купоросное масло, определил двойную очистку и заметил оставшуюся воду. Потом спросил, кто его гнал. Я поднял руку.

Впервые с момента появления он посмотрел прямо на меня. Взгляд оказался быстрым и неприятно цепким. Так хороший врач осматривал больного, который уже соврал о выпитом вине и только выбирал следующую ложь.

— Вы и есть пражский лекарь?

— С утра был им.

Уголок его рта поднялся, но учёный ничего не сказал. Иван Сергеевич передал ему папку, и Ломоносов углубился в чтение. Длинные места пропускал, возле цифр задерживался, дважды возвращался к описанию дыхания Берестова.

Аудитория терпеливо ждала. Один из врачей попытался объяснить назначение маски, однако Ломоносов остановил его поднятым пальцем и продолжил читать. Моё восхищение уступило место тревоге. Предо мной стоял великий человек, одно решение которого могло сильно поменять мою жизнь.

Ломоносов добрался до последнего листа, положил бумаги рядом с маской и несколько мгновений смотрел на весь набор. Потом придвинул склянку к колбе и указал на неё.

— Из винного спирта и купоросного масла получаете летучую жидкость. Ею пропитываете ткань. Больной вдыхает пары, после чего лишается чувствительности и памяти. Так?

— В целом так, — подтвердил я.

— Летучие частицы входят через лёгкие и действуют на нервы. Сила зависит от чистоты, количества паров, времени вдыхания и самого человека. При избытке может остановиться сердце.

Я уставился на него уже без всякой осторожности. Термины отличались от моих, однако цепь он восстановил почти полностью. Затем последовал целый ворох вопросов об испытании, процессе проведённой операции и пробе на себе, что наиболее заинтересовало учёного. Ломоносов заключил, что границу безопасного действия мы ещё не нашли. Я уточнил: выразить её одной цифрой не получится.

Он снова посмотрел на записи Фишера. Там были минуты, число вдохов и количество капель. Мне самому таблица казалась началом работы. В его руках она выглядела признанием в недостатке знаний.

— Это крайне рискованно, Борис Петрович, — произнёс Ломоносов. — Один человек проснулся без боли, и вы уже готовите средство для следующих. Между сном и смертью здесь может лежать несколько лишних вдохов.

Я указал на записи. Ломоносов возразил, что опыт должен повторяться: спирт и очистка различаются, маска нагревается от лица, больной дышит то глубже, то слабее. Четыре неизвестные величины измерялись одной склянкой и часами. Возразить было трудно. Последние дни я говорил Лебедеву почти то же самое, только менее изящно.

Ломоносов провёл пальцем по рисунку аппарата и пожал плечами, а в голосе проступило лёгкое разочарование.

— Слухи обещали больше. Редкий случай, когда слухи интереснее химии.

По аудитории прошёл сдержанный смех. Иван Сергеевич не улыбнулся. Он следил, куда повернёт разговор после научной части.

Пожилой врач с латинской книгой поднялся со своего места. Его беспокоил вопрос, который Ломоносов будто намеренно обходил: кто дал мне право испытывать неизвестное вещество на подданном императрицы. Опыт без дозволения он назвал незаконным. Заявления больного, Лебедева и аптекаря не заменяли решения Медицинской канцелярии. О новом способе следовало сообщить, состав представить и