— Вы действительно можете увеличить... то, что имели в виду женщины?

— Теоретически. Жир можно пересадить, часть его приживётся. Но результат непостоянен, возможны уплотнения и воспаление.

— И вы об этом говорите при четырнадцатилетней фрейлине?

— Уже не говорю.

— Чудеса, — прошептал он. — Не пересадка. То, что вас до сих пор пускают в приличные дома.

Вернувшись к постели, я обнаружил, что Варвара улыбается слишком невинно. Она попросила объяснить, в какое именно место можно прибавить жир. Мать велела ей не слушать лекарские разговоры, а Иван Симонович сообщил, что осмотр пора продолжить без новых открытий.

Я проверил чувствительность кожи и движения пальцев, затем поддержал Варвару под локоть.

— Сегодня поднимем руку чуть выше. Остановитесь, когда боль станет резкой.

— В прошлый раз вы сказали остановиться раньше боли.

— В прошлый раз ткани были слабее. Теперь им нужна работа, иначе рубец стянет плечо.

— А если кожа снова оторвётся?

— Не оторвётся. Но торопиться всё равно нельзя.

Она медленно отвела локоть. До уровня плеча оставалось далеко, однако движение стало свободнее. На середине Варвара задержала дыхание.

— Тянет у шеи.

— Тянущая боль допустима. Жгучая или острая — нет. Ещё на палец и обратно.

Она подняла руку выше и опустила, поморщившись только в конце. Лебедев держал ладонь над пересаженной кожей, готовый поймать её, если мои обещания окажутся ложью.

— Завтра повторите три раза, — сказал я. — Не больше. Потом прибавим по одному движению в день.

— Когда я смогу сама поднять руку к волосам?

— Если продолжите так — через несколько недель. Когда вернётесь ко двору, придётся заниматься каждый день.

— При дворе нельзя махать руками.

— Тогда делайте это до выхода из комнаты. Полезная привычка для придворного человека.

Она снова отвела локоть, уже без моей помощи. Движение было маленьким, но своим. Иван Симонович смотрел на дочь, не пытаясь скрыть облегчение. Его супруга перекрестилась и впервые за весь осмотр позволила себе улыбнуться.

В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь открыл старший лакей.

— Ваше сиятельство, прибыл посланный из дворца. Требует видеть Бориса Петровича Сверидова.

Улыбка исчезла с лица графини. Иван Симонович выпрямился.

— Кто послал?

Лакей не успел ответить. В комнату вошёл человек в тёмно-зелёном мундире. Он снял шляпу, поклонился хозяевам дома, затем Варваре и только после этого повернулся ко мне. В руках он держал плотный конверт с крупной красной печатью.

Государственный герб я узнал сразу.

— Доктор Борис Петрович Сверидов?

— Он самый.

— Её императорское величество государыня Елизавета Петровна изволили обратить внимание на ваше искусство и повелели вам прибыть в указанное место и в назначенный час. Все подробности содержатся в письме.

Он протянул конверт. Я не взял его сразу. Ещё вчера Лебедев рассказывал о расспросах возле покоев императрицы; сегодня ответ лежал передо мной, скреплённый печатью, которую разумнее было не заставлять ждать.

— Её величество желают видеть меня как врача? — спросил я.

— Мне велено передать письмо и удостовериться, что оно вручено лично. О причинах приглашения мне не сообщено.

— Когда требуется ответ?

— Ответом будет ваше прибытие.

Я принял конверт. Воск ещё хранил слабое тепло, словно послание запечатали совсем недавно. Лебедев вытянул шею, Варвара забыла о руке, а граф Гендриков смотрел на письмо с тревогой человека, который слишком хорошо знал: государыня редко замечает подданного без последствий.

Посланник поклонился ещё раз и вышел. Лакей закрыл за ним дверь.

— Открывайте, — сказала Варвара.

— Это приказ или просьба пациента?

— Приказ фрейлины, из-за которой вас заметили.

Иван Симонович велел дочери не торопить меня. Лебедев, напротив, заявил, что письмо с императорской печатью не становится безопаснее от ожидания. Я провёл пальцем по гербу.

Оставалось понять, приглашали ли меня войти или требовали явиться на допрос.