Джованни гордился своим внуком. Не только из-за недавно приобретенных им навыков верховой езды, но и из-за того, каких успехов он добился в борьбе со своей болезнью. Прошел почти год с момента пересадки и тех ужасных месяцев, когда Лука практически высох, стал слабым и хрупким. Теперь к нему вернулся прежний вес, на щеках появился здоровый румянец, а из-под ковбойской шляпы снова выбивались густые рыжие кудри.

Джованни так хотел быть счастливым! Его мальчик снова был здоров, радостно катался в загоне перед сараем на любимой лошади. И то, и другое он построил специально для внука. Летиция, наверное, наблюдала за происходящим из окна кухни, где с удовольствием готовила свои особые пирожные, чтобы на предстоящей вечеринке угостить ими раввина из Бруклина.

Но, как и прежде, судьба только подразнила Джованни. У него никогда не было настоящего шанса на счастье, никогда, с самого детства. Он был младшим из шести детей, его родители всегда были заняты и почти не обращали на него внимание. Он поклялся, что, когда придет его время, он будет вести себя иначе со своими детьми, но его время все не приходило и оказалось слишком коротким, даже когда пришло.

Он посмотрел на дом, на кухонное окно. Летиция была его путеводной звездой, с тех пор как они впервые встретились в начальной школе. Джованни никогда не мог понять, почему милая общительная девушка выбрала такого одиночку, как он. И долгие годы оставалась с ним, снова и снова выбирая его. Она была слишком хороша для него, и теперь он разочарует ее, разочарует самым ужасным образом. Жизнь продолжала дразниться, заставляя думать, что счастье вот-вот случится, хотя это было никак невозможно: он его не заслуживал. Летиция, Паоло, Лука…Внезапно Джованни показалось, что кожа на его лице натянулась, словно листовое стекло.

Конюх Фаббио открыл ворота загона. Они были готовы к следующему этапу – езде по открытой местности. Лука помахал рукой, гордая улыбка расплылась на его лице, когда он направил лошадь к пшеничным полям на северной окраине фермы.

Когда они пронеслись мимо, свистящий звук высосал воздух из легких Джованни. Теперь он стоял один, в пространстве, которое становилось все меньше и меньше, загоняло его в угол, душило. Внук скакал на лошади, писал письма раввину из Бруклина, посещал синагоги в Генуе, задавал вопросы о еврейском народе, о войне. Раввин скоро приедет в Фаволу на большую вечеринку, наверняка с миллионом собственных вопросов. А тут еще и Витуччи…

Владелец бара приехал на ферму вчера после разговора с Ниной Вочелли.

– Я не понимаю, Джованни, – начал он. – Медсестра утверждает, что ты никогда не ездил в монастырь в Генуе, что сестры Святейшего Сердца ничего не знают об усыновлении Паоло. Это правда?

Джованни промолчал.

– Еще она утверждает, что доктор Руджеро знал обо всем, но скрывал это.

Джованни всплеснул руками.

– Она лжет!

Витуччи, конечно, не поверил. Они находились в сарае, Джованни кормил кур, а Витуччи в глубокой задумчивости расхаживал взад-вперед.

– Там была семья, – наконец заговорил он. – Кажется, поляки, переселившиеся в Италию в начале войны. Зимой сорок третьего года, переодевшись паломниками, они прибыли сюда вместе с другими беженцами из Ассизи. Мы планировали спрятать их на заброшенной мельнице на окраине Фаволы, а затем перевезти в безопасное место через швейцарскую границу. Но они были обнаружены до того, как у нас появилась такая возможность, и застрелены в лесу, недалеко от твоего участка. Я уверен, ты помнишь.

Джованни смотрел, как хозяин бара сплевывает на землю.

– Пьетро Ламбертини был ответственен за ту резню. Фашистская свинья, которая разбогатела, сдавая бойцов Сопротивления и беженцев! – сказал Витуччи. – Мы позаботились о свинье.

Джованни присутствовал при том, как три дня спустя в лесу нашли тело Ламбертини. Никому в городе не было дела до этого ублюдка, а тем более ему. Труп остался бы там гнить, если бы мать Ламбертини не приехала, чтобы похоронить сына.

– Мы нашли у него в кармане клочок бумаги, – сказал Витуччи.

Джованни резко обернулся.

– Что?

– Мокрый, с растекшимися чернилами. Мы полагаем, что там было имя одного из беженцев, но не смогли его разобрать. Но удалось прочитать адрес конспиративной квартиры в Швейцарии, куда они направлялись. На следующий день после резни в лесу на эту квартиру напали немцы, и трое наших людей были убиты. Мы так и не выяснили, откуда у Ламбертини эта бумажка, но подозревали, что дело нечисто. Должно быть, кто-то продал беженцев.

Джованни почувствовал, как ведро с кормом выскользнуло у него из рук и с глухим стуком упало на пол.

– Это было сразу после Рождества сорок третьего года, одной из самых холодных зим в нашей жизни. Ты помнишь? Той же зимой ты взял Паоло у сестер Святейшего Сердца. По крайней мере, ты всем так говорил.

Джованни ничего не ответил.

Витуччи ковырял носком землю, потом вдруг поднял голову и свирепо посмотрел на Джованни.

– Фашисты и их немецкие дружки расстреляли тех беженцев в лесу, – сказал он. – Но мы так и не нашли ребенка. Да, с ними должен был находиться младенец. Меня заранее предупредили, что из-за этого группе может понадобиться дополнительная помощь. Мы нашли тела восьмерых взрослых, но не ребенка, и просто предположили, что с ним что-то случилось еще до того, как они добрались до Фаволы.

Джованни трясло.

– Может быть, ты что-нибудь знаешь об этом ребенке, Джованни? Был ли Паоло…

– Убирайся! – закричал он и замахнулся на Витуччи лопатой.

Джованни чуть не рухнул на землю. В сарае вдруг стало по-зимнему холодно, словно наступила самая лютая, самая суровая зима, когда деревья стоят голые, а земля покрыта белым покрывалом, ни пения птиц, ни других звуков. Он всегда ощущал эту стужу внутри, даже весной, когда солнце питало семена и корни надеждой – надеждой для всех, кроме него. Для него – никогда!

Джованни обеими руками ухватился за ворота загона, чтобы не упасть. Лука уже давно катался с конюхом синьора Фаббио по окраинам фермы. Стекло, стянувшее лицо Джованни, треснуло и разбилось. Стены надвигались на него. Он было потянулся к своей ноге, старому другу, который в прошлом приносил утешение.

– Нет! – скомандовал сам себе Джованни и стиснул зубы. Он не доставит Руджеро такого удовольствия. Рана давным-давно зажила. На ее месте образовался уродливый, узловатый шрам, который он не трогал в те несколько обнадеживающих весенних месяцев, пока Лука восстанавливался после пересадки.

Хлоп, хлоп, хлоп. Он слышит, как в лесу эхом отдаются выстрелы.

Рана снова дразнила. Но это грязно, больно и