себе гнездо, подумала она, но это была человеческая мысль, прямиком из Мирандиного сознания, которое она перенимала. Они всё ещё так походили на обычных птиц. Покажи древнему землянину одного из портиидов — и тот схватится за огнемёт. Покажи ему Врановых — и он просто подумает, что для во́ронов они великоваты.

— Вы знаете, что ищете? — спросила она их. По сути, активно рылась в архивах корабля лишь одна из них. Другая просто терпеливо горбилась у консоли, участвуя в непрестанном перекаркивании шума между ними. Потом первая — Готи, самка — возвращалась с новым обрывком сведений, а самец, Гетли, принимался добавлять его в их маленький клад.

Готи склонила к Миранде голову набок, словно удивлённая тем, что застала её тут.

— Бороться и искать, найти и не перепрятать, — просипела она, а затем снова повернулась к своей работе.

— Что это было? — спросила Миранда. Как и всё, что птицы делали до сих пор, это казалось разумным и в то же время странно недоговорённым.

— Это из рурковских летописей. — Возник образ Керн — явно затем, чтобы ИИ могла напустить на себя недовольный вид. — Чувствую, что мне это должно быть знакомо. — Её лицо на миг сделалось пустым — настолько абсолютно пустым, что Миранда поняла: она только что бросила проекцию, чтобы порыться в собственных лоскутных воспоминаниях. — Полагаю, это литература, хотя ни я, ни рурковские данные не фиксируют источника. Что означает, надо думать, что эти сведения утрачены навсегда. Впрочем, они попугайствуют.

— Это казалось… уместным. — Миранда прикинула, не кончится ли тем, что она будет общаться с птицами исключительно цитатами, и до чего же это будет докучливо.

— Ты говорила про поиск вещей. Они выдали тебе ссылку, по касательной относящуюся к поиску. Ничего, чего не мог бы воспроизвести самый примитивный алгоритм, — пренебрежительно сказала Керн.

— Ты не думаешь, что они по-настоящему разумны?

Керн ничего не сказала, но выражение её лица наводило на мысль, что она уже теряет к птицам интерес.

Эти двое время от времени разделялись. Они сообразили, как приноровиться к отсутствию тяготения, и то одна, то другая расправляла крылья в стремительных, до нелепого акробатических полётах в тесноте отсека. Миранда пыталась зажать в угол каждую по отдельности — вдруг они будут разговорчивее. Однако ни та, ни другая не желали видеть её рядом, когда они были порознь. В эти мгновения они и вправду казались просто животными: настороженно косились на неё и держали дистанцию.

Керново построение их траекторий показывало, что пути Готи всегда следуют новым узорам, тогда как пути Гетли тяготеют к вариациям на узоры Готи — иногда так, что это, возможно, демонстрировало математические доказательства, смотря что мерить и насколько сильно щуриться на результаты. И снова — ничего не доказывая.

Следующим разбудили Пола. Осьминог выпростался из собственной ниши в стене и какое-то время приводил себя в чувство, кожа шла рябью цветов и узоров, за которыми птицы зорко наблюдали. Миранда приготовила грифельную доску и ввела его в курс того, что узнала, — а это было весьма замысловатое и обстоятельно снабжённое примечаниями ничто. После этого она смотрела, как он пробует собственные способы общения. Его переливающаяся кожа и извивающиеся руки заворожили птиц, и они принялись добавлять в свой маленький архив данные, что узнаваемо отслеживали его настроения и движения, — используя такую нотацию, к какой могли прибегнуть старые терраформеры. Ничто не наводило на мысль, что они хоть как-то его понимают или хотя бы воспринимают как разумное существо.

К этому моменту Миранду начинала одолевать досада. Она очень привыкла понимать всех. Даже наблюдая за изящным танцем и художественным представлением, каким была речь Пола, она могла подключиться к своему внутреннему осьминогу и переводить без усилий. От этого её человеческое тело казалось ей тупым и стесняющим; она тосковала по собственной пригоршне бескостных конечностей и шкуре, как чистый холст.

Мне бы стоило… Но, разумеется, ей не стоило. Мы так больше не делаем. Прежде чем она начнёт вбирать птиц в себя, а себя — в птиц, исследуя их умы изнутри, нужен осознанный первый контакт.

— Я было подумала, — призрак Керн снова оказался у её плеча, — что они могут быть ульем, как муравьи. Хотя, поскольку эти двое, похоже, столь же дееспособны, как была вся стая, это явно не тот случай. — Она имела в виду муравьёв с мира, что носил её имя, — вычислительный субстрат для сознания самой Керн. В дикой природе те были способны на превеликое множество сложных вещей, но, судя по всему, не обладали никаким сознанием — лишь очень сложной способностью решать задачи и изобретать. В муравьях нет никакого «я», как сухо заметила Керн, тогда как в пауках оно есть. Шутка, что имела смысл лишь на том древнем языке, на котором она говорила. [прим. переводчика: «There was no I in ants… whereas there was one in spiders». Каламбур Керн, который она сама помечает как работающий лишь на древнем (англ.) языке: «ants» не содержит буквы I, а «spiders» содержит — и одновременно «нет никакого „я“ (I = самость) в муравьях, а в пауках есть».]

Миранда растолковала её птицам, для которых этот древний язык, похоже, был чем-то вроде второго родного. Они разглядывали её ясным взором, и она понятия не имела, поняли они или нет.

Керн предложила прибегнуть к экспериментальным методам из её собственной памяти — заставлять птиц решать головоломки и задачи, если те хотят, чтобы их покормили.

— Едва ли подобающий способ обращаться с послами, — заметила Миранда.

Образ Керн развёл бесплотными руками.

— А послы ли они, впрочем? Или в лучшем случае просто питомцы, а в худшем — безбилетники. Явно на Рурке что-то произошло, но это была не та процедура возвышения, что породила Порцию или Пола. Это был просто земной вид, что взаимодействовал с чуждой химией в суровых условиях и наткнулся на какой-то случайный набор мутаций, что позволил ему выжить. Ты видела их мир. За всё это время они мало что с ним сделали. Не то что портииды. — В ней было много собственнической гордости за пауков — при том, что те были совершенно непреднамеренным следствием её действий над Миром Керна. Из-за лоскутной памяти Керн о том, кто она такая, подозревала Миранда, та склонна была замалчивать собственные промахи, если её деятельно не тыкали в них носом.

Обращаться с птицами как с подопытными они не начали. По сути, в том и не было нужды. Дай им головоломку, лабиринт или какую угодно логическую задачу — они с ликованием набрасывались на неё