внезапными рывками. Но всё, что желало прожить больше нескольких месяцев, начинало накапливать ошибки репликации. Те виды, что выживали достаточно долго, чтобы дойти до четвёртого-пятого поколения, обыкновенно обзаводились устойчивым набором в конечном счёте смертельных изъянов — этакий особый сломанный ключ, что срабатывал в их метаболическом замке ровно настолько хорошо. Так что да, енотам жилось на Рурке несладко, но они протягивали достаточно, чтобы наплодить ещё енотов, которые продолжали не особо радоваться жизни. Что как-никак и есть финальная партия эволюции.

В последние годы своей жизни Рене Пеппер наконец осознает, что она, по сути, преуспела в том, чтобы принести на Рурк устойчивую земную жизнь, — и она взглянет на дело рук своих и заплачет.

Во́роны, впрочем. Познав сравнительную роскошь человеческих объедков, они оказались низвергнуты в этот адский ландшафт, попарно, — и большинство из них погибло. Что тоже есть история эволюции. Выжившими стали те, кто не умер, что в большинстве случаев означало, что они могли прожить чуть дольше с проникающими в их тела продуктами чуждой геохимии, всё ещё выискивая пропитание в пустоши и держась вместе достаточно долго, чтобы вырастить новое поколение.

И это была случайность. С тем же успехом это могли бы быть еноты. Перемена в организации и химии их мозга, что перекраивала себя вокруг сложных опухолей двумя определёнными способами. Рене изо всех сил старалась находить птиц, уже погибших от других причин, но изрядное их число сложило свои жизни во имя науки, пока она препарировала их мозги. Пока она разбирала на части их новые мутации, чтобы выяснить, что же именно наросло в дебрях Рурка, прежде чем вернуться на насест домой. По мере того как её познание развивалось, она начала видеть себя новоявленным Франкенштейном, чьё творение приковыляло домой из ледяных пустошей ради финального противостояния. Вот только вместо ужаса оно несло этакую надежду.

Ей нравилось думать, что, невзирая на его непомерное высокомерие — черту, которую она и Керн наверняка разделяли с вымышленным доктором, — даже Виктор Франкенштейн, быть может, смягчился бы к своему творению, будь он последним оставшимся человеком в мире, где выжить могли одни лишь чудовища. А в тех мозговых структурах, что она вскрывала, определённо было нечто чудовищное. Но иногда как раз немного чудовищности тебе и нужно.

Дальше она отловила сколько-то птиц — или попросту зазвала их к себе в лабораторию, сделав их невольными ассистентами в исследовании их же собственного познания. А может, и не столь невольными. Она была уже стара к тому времени, и неуверенна, и одержима странными причудами. Она испытывала их поодиночке, и результаты были удручающими. Затем она испытала их попарно, как добрый Ной, и изо всех сил постаралась осмыслить примечательные данные, что это породило.

Миранда, корпя над теми результатами на расстоянии стольких лет, позже будет висеть в невесомости «Шкипера», наблюдая, как пробуждаются её собственные две Врановые, пытаясь понять.

Некоторые птицы сделались гиперодержимыми деталью — их природное любопытство к новому оттачивалось до почти сверхъестественной чуткости. Скользя высоко над разорённым ландшафтом Рурка, они подмечали всякую мелочь, всякий разрыв и всякая новизна бросались им в глаза. У них в маленьких мозгах было безупречное воспоминание о том, как всё было прежде, так что всякое изменение вопило у них в уме, требуя внимания. Внимания, которого они, впрочем, не могли ему уделить. Их умственные ресурсы были размазаны по всему, что они могли видеть, слышать и чувствовать, — поглощены сравнением «сейчас» и «прежде», и повлиять на первое они были способны не более, чем на второе.

Были и другие, что не могли увидеть ничего из этого. Настолько неспособные сосредоточиться на своём окружении, что наверняка мгновенно погибли бы от мародёрствующих енотов, не будь у них другой пары глаз, что стерегла их пернатые спины. Зато они были маниакальными решателями задач, что всё ещё пытались бы выудить лакомство из бутылки ровно в тот миг, когда их поедал брызжущий пеной енот, — неспособные остановиться, пока не найдут точный угол, что разрешит их затруднения. Итак, два устойчивых набора нейропатий, равно нежизнеспособных, — вот только если у тебя оказывалась подходящая пара, распознаватель и решатель, у тебя выходило нечто вроде цельной единицы. Пары во́ронов — потому что по отдельности они были не более чем смышлёными птицами, а порой этого было мало, — вернулись к Рене Пеппер ускоренными обучающимися машинами. Идеальное равновесие противоположных и равных нейроотклонений. Всякий во́рон, что не сумел образовать пару или образовал её с умом собственного типа, был тупиком. Вид, что вернулся к Рене, состоял из фенотипа, поделённого между особями.

Пока еноты, кролики и мыши, да и муравьи, лишь кое-как цеплялись, во́роны коллективно стали чем-то большим и более сложным. Их пожизненное образование пар, отбиравшее по одному от каждого сорта повреждённого ума, делало всякую пару новой составной особью, что превосходила сумму своих частей. Во́роны, изгнанные из ковчега, вернулись — и несли в клювах спасательную нить.

VII

Люди были экосистемой. В случае нодианской микробной сущности это оказалось буквально, но даже ещё на Земле люди создавали трудности и возможности для других видов. Их места и способы жизни были грубыми кирпичами, между которыми зияли зазоры и ниши, которые могли приспособиться заполнить другие создания. Возвращающиеся во́роны — а может, это уже были Врановые, с большой буквы, после дней своих в глуши — унаследовали сложный ландшафт, составленный из всего, что люди на Рурке побросали. Утраченные жилища, дефектную инфраструктуру, заброшенные поля, одичавшие и хворые. Всё это новое, чтобы одержимо каталогизироваться одной половиной общинного Вранового мозга. Затем оно передавалось другой половине на рассмотрение. Какое применение мы можем этому найти? Какие закономерности мы можем отыскать? Они исследовали последний крохотный оплот живых людей и увидели похожие закономерности, но такие, что были цельными там, где их прежние находки были брошены в запустении. На свой одержимо-навязчивый лад они принялись трудиться над тем, чтобы всё выглядело как надо.

Может, некоторые лишь пытались низвести всё до одного и того же уровня сломанности, но те, что трудились над восстановлением, в итоге обзавелись обогретыми гнездовьями. И это тоже был эволюционный отбор.

Когда оставшиеся люди стали слишком малочисленны и слишком вялы, чтобы им угрожать, они въехали. Они тенью следовали за своими создателями и вслушивались в звуки, что те издавали. Они чинили системы, восстанавливая закономерности, набрасываясь на всякий случай нового, что находили, и соображая, что с ним делать. Они расширяли своё использование орудий, наблюдая, что делают люди, потому что было относительно мало такого, что могли бы сделать две руки и