и махнул рукой. За мысом, на галечной косе, стояли вытащенные носами на берег три большие тлинкитские баты. Возле них ходили люди — человек шесть или семь, в парках и камлеях, безо всякой парадной справы. Двое возились с укладкой, один правил весло, остальные грузили какие-то тюки.

Я лёг рядом с Сидором и наблюдал. Лодки были хорошие, вместительные. В такие войдут люди, собаки и разобранные нарты — за два рейса перевезём всё.

И их меньше, чем нас, хоть и достаточно, чтобы кто-то один сел в бату и ушёл предупредить ближайшее селение. А после трёх суток, когда по нашему следу шли люди с ружьями и луками, в добрых соседей мне верилось примерно так же, как в честного таможенника.

Я подозвал своих.

— Обходим по берегу. Митрий и Кузьма — вон за тот камень, вправо. Сидор с Прокопом левее, к воде, отрезаете лодки. Бьём по моему выстрелу. Лодки не портить.

Никто не спросил зачем. Фрол дёрнул щекой, но промолчал.

Объяснять я и не собирался. Нам были нужны лодки, а лодки были у них. В девяносто пятом на такое приходилось идти время от времени, и назывались это тогда не убийством, а «решением вопроса» — и, честно сказать, поводы бывали куда мельче.

Мы обошли косу понизу, за грядой валунов. Я лёг за камень, положил штуцер и стал смотреть в прицел. Считать людей в прицеле — дело знакомое. Так же считаешь стволы у тех, кто вышел из машин напротив: сколько их, кто старший, кто дёрнется первым. Старшего я определил сразу — плечистый, у средней баты, что-то показывал остальным.

Теперь всё внимание на него. Старший повернулся, чтобы крикнуть кому-то за спину, и его лицо заняло целиком. Шагах в шестидесяти, видно ясно, как на ладони.

Лицо молодое, скуластое, с белым старым шрамом через бровь. Я знал его!. Зимой оно стояло передо мной у торгового двора в Ново-Архангельске, в толпе, которая никак не могла набрать шкур на бочку.

Кетль! Тот парень, которому я прострелил нагрудник! Палец остановился на спуске. Я лежал и разглядывал его ещё секунды две-три, а потом опустил штуцер.

— Отставить! — гаркнул я так, что на косе замерли все разом. — Никому не стрелять!

И, поднимаясь из-за камня в полный рост, заорал уже вниз, на берег:

— Кетль! Кетль, чтоб тебя!

Нас увидели. Парень дёрнулся, схватился было за копьё — и застыл. Всмотрелся. Потом медленно, очень медленно поднял обе руки ладонями вперёд и крикнул что-то длинное, в котором я разобрал только «граф».

Мои люди всё ещё держали их на мушке. Потом Кузьма опустил ружьё и начал ржать. За ним Митрий. Потом Ефимка, а дальше уже все, включая обоих чугачей, которые вообще ничего не поняли, но охотно присоединились, ощущая общее облегчение.

Фрол сошёл на косу первым и заговорил с ними — за зиму он нахватался колошского так, что понимал через слово, а через два и отвечал. Получилось вот что. Кетль со своими возвращался домой, в Хунаа: их дома там, на острове, а открытая вода для бат не препятствие, а дорога. Сюда они пришли за плавником, а теперь ждали воду поспокойнее.

Про то, что за нами трое суток шла погоня, Кетль не знал, а услышав, перестал улыбаться, коротко переговорил со своими и показал на воду: грузиться, сейчас.

Дальше был час честной, злой работы. Нарты разобрали и уложили поперёк бортов. Собак распределили по трём батам, чтобы не подрались. Черныша Ефимка держал на руках всю переправу и не отдал никому. Вода в проливе шла тёмная, тяжёлая, с ленивыми водоворотами, и я старался на неё не смотреть.

На той стороне нас уже встречали. Люди сбегали к воде, тащили лодки на гальку, кричали, разбирали груз. Кетль что-то объяснял пожилому человеку, показывая на меня.

А у ближних домов, под низким навесом, лежали на боку бочки. Мои. Со знакомыми клеймами по днищу и железными обручами.

Я насчитал шесть. Три пустые, брошены, как попало. Три стояли отдельно, укрытые, целые.

* * *

Дом Кетля я по привычке чуть было не назвал бараборой — так наши зовут всякое туземное жильё. А зря! Это был настоящий дом. Из толстых тёсаных досок, шагов двадцать в длину, слегка врытый в землю, с низким входом, в который пришлось нырять, согнувшись.

Внутри, посередине большого помещения горел очаг, дым уходил в щель под кровлей, и в этом дыму плавали закопчённые до черноты балки. По стенам шли помосты и лежанки, под ними стояли резные короба и сундуки, сверху висели связки сушёной рыбы. На столбах, на утвари, на одежде — везде повторялись одни и те же знаки: птица, зверь, что-то ещё, чего я не разобрал.

Людей было много. Несколько семей под одной крышей, общий очаг, дети под ногами, бабы у огня, старики на лучших местах. Коммуналка на сорок душ, только вместо обоев — резьба по кедру.

Нас раздели, разули и посадили к огню. Вот это было настоящее счастье. Не еда даже — тепло. Я сидел, чувствовал, как оттаивают ступни, и понимал, что последние трое суток тело у меня было чужое, деревянное, и лишь сейчас начинает становиться моим. Мокрые парки развесили на шестах, от них повалил пар. Собак пустили под навес, накормили и оставили в покое; Черныша баба Кетля осмотрела, поцокала языком, что-то пробурчала и залепила рану чем-то жирным и вонючим. Что характерно, пёс стерпел и даже не зарычал.

Мои спутники оттаивали на глазах. Кузьма первым делом полез к горшкам, Митрий заснул сидя, Ефимка вертел головой и разглядывал столбы, а Прокоп немедленно нашёл общий язык с местными собачниками — безо всякого толмача, на пальцах и на матерных междометиях, понятных, судя по всему, уже и здешним аборигенам.

Кормили нас много и разнообразно. Печёная рыба, варёная рыба, сушёная рыба. Мясо. Жир в плошках, куда всё это макали. Сушёные ягоды, сладкие до оскомины, — после юколы они шли как пирожные.

Дорожный остаток рома я отдал хозяевам. Его было немного — фляга да початый бочонок, — и я нарочно передал всё Кетлю в руки, при всех, чтобы он сам решал. Он и решил: разлил старшим и тем троим, кто вёл баты через воду. Вышло по глотку, зато с толком. Молодые смотрели с завистью, старики — с уважением, а меня в этом доме окончательно записали в люди, которые понимают, как надо.

Под навесом у стены стояли наши бочки. Я разглядел их