шаг расстояния, ни разу его не сократив. Когда нам пришлось обходить сложенные брёвна, он не протиснулся мимо меня, а обошёл кругом.

А потом я машинально сделал то, что делаю всю жизнь. Он оступился на мокром камне, я подхватил его под руку и тут же поймал пальцами запястье, чтобы заодно сосчитать пульс, потому что у меня руки жили своим умом.

Ермаков вырвал руку так, будто я его ножом ткнул.

— Не надо!

— Тише ты. Я пульс хотел послушать.

— Не надо, — повторил он глуше. — Я здоровый.

Дальше мы шли молча.

Я глядел ему в спину и складывал по одному. Не даётся осматривать. Не даётся трогать. Держит расстояние даже в темноте, где никто не видит. Спит одетым, на смотре не был.

Здоровый мальчишка, который шарахается от чужой руки на запястье. У меня снова на долю секунды мелькнула мысль — и тут же пропала. Нет.

Уже у самых сходней я сказал ему в спину:

— Слушай, Ермаков. Ежели тебе когда понадобится лекарь, а в лазарет идти не захочешь, приходи ко мне на берег. Я в порту лечу, у кузнечной артели меня всякий знает. Там ни лекаря, ни лишних глаз.

Он остановился. Постоял секунду, не оборачиваясь.

— Благодарствую, — сказал и полез в шлюпку.

* * *

Ночь я просидел с тетрадью и разложил своё положение на три пути.

Путь первый. Идти к капитану и доложить про лекаря.

Тут всё чисто и по уставу. Только я собирался идти к капитану совсем с другим делом, со своим собственным. И вот тогда выходит скверная картина. Подлекарь является с повинной и заодно приносит начальству чужую вину. Как это выглядит со стороны? Как торговля. Я вам голову лекаря, вы мне снисхождение.

Головнин такое прочтёт с первого взгляда, и после этого мне на его корабле веры не будет никогда.

Путь второй. Молчать.

Тогда через одиннадцать дней человек, который вывозит на берег хинную кору, уходит с нами на два года. И в тропиках, где лихорадка съест половину палубы, он будет списывать наш припас на покойников. А мёртвые не спорят.

Этот путь я вычеркнул сразу.

Оставался третий путь, и над ним я думал дольше всего.

Пойти к нему самому.

Грозить я не стану, торговаться тоже и денег не попрошу. Выложу ему всё, что знаю, и предложу единственный выход, при котором он уходит из этого дела на своих ногах.

И вот тут я сообразил, чего мне не хватает.

Я не знаю, зачем ему деньги.

Человек двадцать лет отслужил лекарем, и я за месяц не приметил в нём ни игрока, ни пьяницы. И вдруг он стал таскать казённое коробами, да ещё перед самым выходом, когда риск наибольший. Так себя ведёт не жадный человек. Так себя ведёт человек, которому припёрло.

А с тем, кому припёрло, можно разговаривать.

Я задул свечу под утро, так и не додумав до конца.

* * *

Пошёл я к нему на другой день, после обеда, когда в лазарете никого не было.

Иван Иванович писал. Я подошёл, стал у его столика и сказал ровно то, что заготовил.

— Иван Иванович, вчера ввечеру я был у пакгаузов на Купеческой.

Он даже голову не поднял.

— И что же?

— И видел, как вы передали человеку в тёмном сюртуке два штофа хлебного спирта, склянку опия и склянку хинной коры. И как он вам за это отсчитал деньги.

Вот тут он замер.

Завалишин не поднял головы и не пошевелился, и я стоял и глядел на его макушку, на седину в редких волосах, и считал про себя. На пятом счёте он сделал едва уловимое движение.

— Показалось вам, — сказал он.

— Иван Иванович.

— Показалось, — он поднял лицо, и лицо было пустое. — Темно было. Мало ли кто на кого похож.

— Свидетель есть.

Вот это его достало.

— Какой ещё свидетель?

— Такой, что стоял рядом со мной и видел то же самое. Имени не назову, и допытываться не советую.

Молчал он долго. Потом откинулся к переборке и усмехнулся мне усталой усмешкой.

— Ну и что вы теперь станете делать, Вершинин? К капитану пойдёте?

— Нет.

— Отчего же нет?

— Оттого, что я пришёл к вам.

И вот тут его прорвало.

— Ах, вы пришли ко мне! — он поднялся, голос его стал громче. — Вы только поглядите, какой честный! А что же вы про себя не расскажете?

— Про что?

— Про корзину с берега! Или про купчика вашего, который вам эту корзину прислал! Думаете, я слепой? — он шагнул ко мне. — Вся палуба видела. Подлекарь из мещан, а к нему с берега барин ездит. Зачем бы это?

Я стоял и молчал.

— И вот ещё что, — уже тише сказал он. — Вы тут людей судить принялись. А сами каковы? Спросите у Наумшина, какой вы человек. Он вам напомнит.

Удар пришёл точно в цель. Что там произошло, я до сих пор не выяснил. Знал только, что кто-то лежал и звал всю ночь, а подлекарь Вершинин не пришёл. Это мне теперь и припоминает Наумшин.

Оплошность моего предшественника.

— Верно, — сказал я.

Завалишин осёкся.

— Что верно?

— Всё верно. За мной долг перед Наумшиным есть, и я его отдам. Про корзину я вам объясню в другой раз, — я поглядел ему в глаза. — Только это, Иван Иванович, к делу не относится. Мои грехи ваших не отменяют, а ваши — моих. Мы сейчас про хинную кору говорим.

— Да что вам эта кора!

— То, что мы через десять дней идём в тропики. — Я говорил ровно и негромко. — Там лихорадка. От неё, кроме коры, у нас ничего нет и не будет. Аптекарь мне её отпустил вполовину списка, потому что в Кронштадте её больше нет и до осени не будет. Я эту половину выпрашивал, а вы её выносите на берег по склянке.

Он отвернулся.

— Вы не казну обворовываете, Иван Иванович. Казна переживёт. Вы обворовываете сто тридцать человек, с которыми сами же и пойдёте.

— Не пойду я, — сказал он.

Сказал глухо, в переборку, и я не сразу понял.

— Как не пойдёте?

Завалишин сел на сундук и потёр лицо ладонями.

И заговорил, и говорил долго, а я слушал и не перебивал, потому что наконец-то узнавал правду.

Сын у него. Двадцати шести лет, кончил курс в Медико-хирургической академии, вышел лекарем и третий год сидит дома. Мест нет, а которые есть, те идут по протекции и за деньги. Отец писал, ездил, кланялся. Нашли наконец место в губернии, при заводском госпитале, и