Страна была на моей стороне. Преданная звезда, которую коварная журналистка развела на чувства ради сенсации, — да об этом мечтает любой пиарщик.

А мой пиарщик не мечтал — мой пиарщик праздновал. Костя приехал ко мне через день после финала, разложил на столе телефон, планшет и распечатки, как полководец — карту, и сиял так, что хоть от сети отключай.

— Ты понимаешь, что произошло?! — Он тыкал в графики, которые для меня все были на одно лицо. — Тебя ЖАЛЕЮТ! Тебя любят! Рейтинг сочувствия — вот, смотри, вертикаль вверх! Та колонка «пусто внутри» — похоронена! Теперь ты не пустышка, Макс, ты — жертва большой любви и подлого обмана! Это не репутация. Это золото в слитках!

— Угу, — сказал я.

— Я уже набросал план! — Костя был не остановить. — Большое интервью: «Я открыл сердце — а оно оказалось сюжетом». Слеза в кадре необязательна, но желательна. Дальше — ток-шоу. Потом — благотворительность, «звезда, которой больно, помогает другим, кому больно». И — слушай, гениальное — линейка мерча. Худи с надписью «Не пустышка». А?

Я посмотрел на него. На худи «Не пустышка», которое он уже мысленно отшивал тиражом.

— Костя, — сказал я. — Ты сейчас предлагаешь мне сделать из того, что со мной случилось, формат.

— Конечно! — обрадовался он, не уловив ничего. — Отличный формат! Продаваемый!

Я кивал. Костя был прав по всем пунктам своей профессии.

Я приехал на это шоу чинить имя — и починил его так, как не снилось ни одному пиар-плану. Меня отмыли начисто. Превратили из «обаяния без задней мысли» в трагического героя, которому страна несёт сочувствие вёдрами.

Идеальный результат.

И полная, абсолютная, гулкая пустота внутри.

Смешно. Год назад одна журналистка написала, что внутри у меня пусто.

Я бесился, доказывал, ехал на дурацкое шоу опровергать. А теперь сидел в своей идеально отмытой репутации, среди Костиных графиков и воображаемых худи, — и впервые понимал, что она, кажется, была права. Только пусто стало не до неё.

Пусто сталопосле.

* * *

Дом у меня большой. Раньше казался нормальным. Теперь — гулким.

Я ловил себя на идиотских вещах.

Покупал два круассана по утрам — по привычке отдавать лучший. Второй черствел на столе.

Просыпался среди ночи от тишины — потому что рядом не было ровного, чуть свистящего на вдохе дыхания, к которому я успел привыкнуть за пару месяцев.

Заходил на кухню и ловил себя на том, что жду, когда кто-то начнёт ругаться с тостером.

Никто не ругался. Тостер работал безупречно. Это бесило отдельно.

А ещё у меня осталась коробка батончиков. Целая империя, завещанная Гариком.

Я их не ел. Просто они стояли на кухне — нелепые, протеиновые, как памятник единственному человеку на том шоу, который сказал мне правду в лицо.

«Так не ненавидят, парень. Так берегут».

Гарик, кстати, иногда писал. Безмятежные сообщения ни о чём: «как ты», «поел?», «у нас с энергиями всё совпало, женимся».

Я отвечал коротко. Один раз он написал: «А ты Нике звонил?» Я не ответил. Он понял и больше не спрашивал.

Поплавок, а тактичнее всех моих знакомых.

* * *

Первый выход в свет Костя организовал быстро — какое-то спортивное мероприятие, красная дорожка, камеры. «Покажись, тебя ждут, тебя любят».

Меня и правда ждали. И любили.

Ко мне подходили незнакомые люди и жали руку с таким сочувствием, будто я только что кого-то похоронил.

Девушки смотрели влажными глазами. Какая-то женщина чуть не плача сказала, что я «слишком хороший для этого жестокого мира» и что «она не заслужила».

Со мной фотографировались, меня хлопали по плечу, мне говорили, какой я сильный, что держусь.

Я улыбался. Кивал. Жал руки. Отдавал лучший ракурс камере — привычно, на автомате, идеально.

И впервые в жизни поймал себя на том, что я — ровно то, в чём она меня обвинила.

Картинка.

Обаятельная, отлаженная, пустая картинка, которая улыбается на красной дорожке и принимает сочувствие за то, чего не было.

Все эти люди любили не меня. Они любили историю про меня — трагического героя из формата.

А внутри у героя было пусто, потому что единственный человек, рядом с которым там былоне пусто, висел сейчас где-то над пропастью моей собственной памяти, и я сам, своими руками, повернулся к нему спиной.

Я ушёл с того мероприятия раньше времени. Костя расстроился. Страна — нет, страна получила свои фотографии сильного, держащегося героя.

Идеальный формат. Я наконец в него влез. Целиком.

И впервые понял, как, должно быть, тошно было ей все эти годы — разбирать на части чужие красивые картинки, зная, что внутри.

* * *

Хуже всего были не круассаны и не тишина.

Хуже всего был мост.

Я прокручивал его каждую ночь.

Как она пошла — первой, над пропастью, белая от страха.

Как в её глазах не было ни грамма расчёта — только решимость дойти.

Как я почти шагнул в ответ. Как она сорвалась.

Как тело само рвануло вперёд — спасать, ловить, не думая.

И как потом я развернулся и ушёл.

Я говорил себе, что был прав. Что она меня растоптала — дважды, на всю страну. Что доверять ей второй раз — самому залезть обратно на ту глубину, где тонут. Что я защищался. Что любой на моём месте.

Складно говорил. Убедительно. Я ведь умею держать лицо даже перед самим собой.

Только по ночам, когда лицо держать не для кого, оставался один голый факт: она пошла ко мне первой. Боясь высоты. Без гарантии, что я поймаю.

А я — поймать мог. Был в трёх шагах. И выбрал не ловить.

Кто из нас после этогопустой?

* * *

Я держался на одном: на правоте. Правота — штука удобная. На ней можно простоять долго, как на платформе, не делая ни шагу.

А потом позвонил Костя. Но в этот раз — без обычного ликования. Голос был странный.

— Ты это… видел?

— Что?

— Она написала. Соболева. — Пауза. — Не то, что ты думаешь. Не вторую серию. Совсем не то. — Ещё пауза, и в ней было что-то, чего я у прагматичного Кости раньше не слышал. — Макс. Ты прочти. Я тебе скину. Только… ты сядь сначала.

— Костя, мне некогда играть в…

— Она называется «Не мой формат», — перебил он тихо. — Прочти, Макс. Я серьёзно. Я за двадцать лет в этом бизнесе такого не читал.

Он сбросил ссылку и отключился.

Я долго смотрел на телефон. На имя издания — маленького, честного, не того, где печатали грязь под её