что раньше всегда оставалась камера, ракурс, формат, причина держать чуть-чуть в запасе.

Запаса больше не было. Я отдал всё.

— Я тоже, — сказала она мне куда-то в грудь, неразборчиво, мокро, без единой остроты. — Гад. Я тоже. Я в статье полстраны об этом оповестила, а тебе одному сказать боялась.

— Знаю, — сказал я в её медовую макушку. — Я прочитал между строк. Я, оказывается, тоже умею читать тексты. Один конкретный текст. Очень внимательно.

Она засмеялась — сквозь слёзы, мне в грудь, и этот смех был лучше любых аплодисментов любой студии.

Где-то там, в другой вселенной, остались Марго со своими рейтингами, Артур со своим «решающим моментом», восьмая камера с мягким наездом. Пусть собирают любовь из света и музыки. У них своя работа.

А у нас наконец-то не было никакой работы. Ни у журналистки, ни у звезды. Просто двое в тесной прихожей, без сценария, без зрителей, без формата.

Те самые шаги, которые я не дал ей пройти на мосту, я прошёл сам.

До конца. До нуля.

Ноль расстояния.

И, в кои-то веки, ни одного падения.

Глава 35: Без камер

Моя квартира никогда не была приспособлена для звёзд.

Тесная прихожая, в которой мы только что чуть не растоптали друг друга в объятиях. Кухня, где засыхал тот самый цветок. Одинокий йогурт в холодильнике (теперь, после визита курьера, в компании двадцати протеиновых батончиков — Гариково наследство добралось и до меня).

Никакого простора, никакого света «под мягкий наезд», ни одной поверхности, на которой не валялись бы мои черновики.

И впервые за два месяца — ни одной камеры.

Я поняла это, когда он шагнул следом за мной из прихожей и просто остановился посреди комнаты, оглядываясь. Не оценивающе. С каким-то почти детским любопытством — как человек, которого впервые в жизни впустили за кулисы чужой настоящей жизни.

— Так вот ты где живёшь, — сказал он.

— Великолепно, да, — съязвила я по привычке. — Дворец. Особенно хорош йогурт. Фамильная ценность.

— Тут нет камер, — сказал он, не слушая мою иронию. И посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. — Соболева. Тут вообще нет камер. Ни одной.

— И что?

— А то, — сказал он, медленно сокращая расстояние между нами, — что всё, что мы делали последние два месяца, мы делали под прицелом. На квесте. На высоте. В коридорах, в слепых зонах, под кашель Гарика, по минутам, с оглядкой. Всё краденое. Всё на бегу. — Он остановился вплотную. — А сейчас я впервые могу тебя не красть.

* * *

И в этом, как выяснилось, была вся разница.

Потому что раньше нас всегда что-то гнало. Адреналин. Страх, что застукают. Отчаяние «перед концом света». Ревность, реванш, последняя ночь. Мы всегда хватали друг друга так, будто завтра отнимут, — потому что завтра и правда отнимали.

А сейчас никто ничего не отнимал.

Не было таймера. Не было красной лампочки в углу. Не было Снежаны за стенкой и Марго в наушнике. Не было даже «один раз, чтобы отпустило» — потому что отпускать никто никого не собирался, ни в этот раз, ни в следующий, никогда.

Было только то, что осталось, когда сняли весь формат.

Он. Я. Тесная квартира. И целая жизнь впереди, которую впервые можно было не монтировать.

— Эй, — сказала я, и голос предательски сел. — Ты чего застыл? Раньше ты был порешительнее. По вентиляции лез.

— Запоминаю, — сказал он тихо — и я узнала собственные мурашки по этому его «запоминаю», уже звучавшему однажды, в комнате с дверью, которая закрывалась изнутри. — Тебя. Здесь. Без сценария. Хочу медленно. У нас наконец-то есть это право — медленно.

— Невыносим, — прошептала я.

— Влюблён, — поправил он. И на этот раз не отвёл глаза, не буркнул «ну и идиот», не спрятал это за шуткой.

Просто сказал. И поцеловал меня — не как перед концом света, не как в отместку, не украдкой.

А как дома.

* * *

Он вёл меня в спальню, не разрывая поцелуя, и я шла, как загипнотизированная.

Никакой спешки. Никакого рывка.

Просто медленное, неотвратимое движение к моей кровати, которую он видел впервые.

Он сел на край, и матрас прогнулся под его весом.

Я остановилась между его колен, и он обхватил меня за талию, прижимаясь лицом к моей животу.

Я слышала, как он вдыхает мой запах, и это было так интимно, так по-настоящему, что у меня защемило сердце.

— Соболева, — прошептал он, поднимая на меня глаза. В них не было тьмы, только тёплый, тающий мёд. — Ты такая красивая. Просто так. Без камер.

И я поняла, что раньше он этого не говорил. Не потому, что не думал, а потому что не было времени. Не было правильного момента. А сейчас был.

Он медленно поднял мою футболку, и я сама помогла ему, сняв её через голову.

Его руки легли мне на спину, на застёжку бюстгальтера, и он расстегнул его с такой нежностью, с какой раньше рвал с меня одежду. Ткань соскользнула с моих плеч, и я осталась перед ним голая по пояс.

Он смотрел, и это не было разглядыванием. Это было чтение. Словно он пытался запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждую веснушку.

Он притянул меня ближе и провел языком по соску. Я вздрогнула и закинула голову, давая ему больше доступа.

Он ласкал меня, покусывал, а его руки медленно скользили по моей спине, по бёдрам, стягивая с меня остатки одежды. Когда я осталась совсем голой, он отстранился на мгновение, просто смотрел. И в его взгляде не было похоти, было благоговение.

— Подойди, — сказал он, и его голос был хриплым от желания.

Я подошла. Он взял мою руку и положил себе на штаны.

Я почувствовала, как он твёрд, как он хочет меня. И это знание было мощнейшим афродизиаком.

Я расстегнула его джинсы, и он помог мне снять их. Мы стояли перед друг другом, совершенно голые, в тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся через окно. И это было идеально. Несовершенно. Настояще.

Он лёг в кровать и протянул мне руку. Я легла рядом, и он накрыл меня своим телом.

Он не вошёл в меня сразу. Он лежал на мне, и я чувствовала вес его тела, биение его сердца, его дыхание на моей шее. Он целовал меня — медленно, глубоко, так, будто у нас была вечность. Его руки исследовали моё тело, не торопясь, находя все мои чувствительные точки, заставляя меня дрожать и тихо стонать.

— Максим, пожалуйста… — прошептала я, когда я