момент. Они еще двигались, но уже писали заявление об увольнении.

— Почему их двадцать? — спросил он.

— Потому что пятнадцать было бы жалостью.

— Я начинаю уважать жалость.

— Поздно. Она ушла на йогу в гамаках готовить вам место.

Паша поднял секундомер.

— Папа, темп снизился на тридцать процентов.

— Сын, ты можешь просто сказать: «Папа, ты молодец»?

Паша подумал.

— Папа, ты статистически стараешься.

— Спасибо, родной.

Гребной тренажер стал неожиданностью.

Вениамин сел на него с облегчением. Сидеть — это было прекрасно. Сидение показалось ему вершиной цивилизации. Он взял рукоятку и начал грести.

Через сто метров он понял, что цивилизация переоценена.

— Это же… лодка без воды, — выдохнул он.

— И без возможности утонуть, — подбодрила Лика. — Почти идеальный спорт.

— Я не согласен с «почти».

— Гребите, философ.

Первый круг он завершил с видом человека, который вернулся из дальнего похода и теперь имеет право на борщ, медаль и молчание.

Лика уже начинала третий.

— Вы ведь не человек, — сказал он, глядя на нее. — Вы корпоративная газель с налоговым вычетом.

— Спасибо. Это самое странное признание, которое я получала.

— Это не признание. Это жалоба.

Второй круг начался хуже.

Бёрпи превратились в философский кризис.

Вениамин опускался на пол уже не так бодро. На третьем бёрпи он задержался внизу на лишнюю секунду.

— Вы отдыхаете? — спросила Лика.

— Я анализирую поверхность пола.

— И как она?

— Стабильнее моей жизни.

Тренер подошел ближе.

— Дышим. Не умираем. Двигаемся.

— Вы часто это говорите? — спросил Вениамин.

— Каждому мужчине, которого приводит Лика.

Вениамин резко поднял голову.

— Каждому?

Лика невинно посмотрела на него.

— Ревнуете к статистике?

— Я уточняю выборку.

— Выборка маленькая.

— Насколько маленькая?

— Вениамин, делайте бёрпи.

Он сделал.

Гиря на втором круге стала тяжелее. Не физически — он это понимал. Но морально она явно набрала килограммов восемь и личную неприязнь.

— Она меня ненавидит, — сообщил он.

— Это взаимная разминка, — сказала Лика.

— У вас все предметы в зале агрессивные.

— Нет. Вон скакалка.

Вениамин посмотрел на скакалку.

— Она похожа на удавку с ручками.

Оля, которая все-таки не снимала, но почему-то держала телефон объективом строго на него, зажала рот ладонью.

Илья шепнул:

— Если он дойдет до третьего круга, я поставлю ему новый монитор без заявки.

— Я слышу, — прохрипел Вениамин.

— Это вас мотивирует?

— Нет. Но я запомнил.

На пятнадцатой минуте у Вениамина закончились мысли.

Это было удивительное состояние. Обычно его голова была полна задач, решений, планов, внезапных идей, которые доводили Лику до желания прошить ему мозг системой напоминаний. А сейчас там звучало только: «Вдох. Выдох. Не упасть. Где вода? Почему Лика улыбается? Я ненавижу бёрпи. Нет, я выше этого. Я ненавижу бёрпи интеллектуально».

Лика двигалась рядом уверенно, сильно, собранно. Вениамин вдруг поймал себя на том, что смотрит не на секундомер и не на доску, а на нее. На то, как точно она распределяет усилия. Как не суетится. Как будто весь мир может рухнуть, но она все равно сделает свои пятнадцать махов гирей по технике.

В этом было что-то завораживающее.

И пугающее тоже.

Потому что женщина, которая могла одновременно спорить, смеяться, держать темп и уничтожать его самооценку без единого грубого слова, представляла опасность более высокого уровня, чем любые корпоративные проверки.

— Вы опять стоите, — сказала она, не поворачивая головы.

— Я любуюсь.

Она сбилась на полсекунды.

Совсем чуть-чуть.

Но Вениамин заметил.

— Чем?

Он ухмыльнулся, несмотря на то что легкие уже пытались выйти из него через уши.

— Функциональной силой.

— Осторожнее. Лесть с одышкой звучит как предсмертное признание.

— Значит, цените момент.

Она посмотрела на него — быстро, остро, с искрой в глазах.

— Делайте выпады, Саров.

— Да, тренер.

Паша поднял голову от блокнота и внимательно посмотрел на них обоих.

Потом записал что-то особенно длинное.

— Что ты пишешь? — подозрительно спросил Вениамин.

— Наблюдение.

— Какое?

— У субъекта повысилась мотивация при визуальном контакте с тренером.

Лика кашлянула.

Вениамин чуть не уронил гирю.

— Паша!

— Наука, папа.

— У науки сегодня слишком много личного мнения.

Последние две минуты стали битвой не человека с тренировкой, а мужчины с собственным языком, который очень хотел признать поражение, но гордость держала его зубами.

Тренер крикнул:

— Две минуты! Работаем!

Лика ушла на очередной круг. Вениамин, бледный, мокрый и почти прозрачный духовно, начал бёрпи.

Первый.

Второй.

На третьем он лег на пол и сказал:

— Я просто проверю, не холодный ли.

Лика, проходя мимо на греблю, бросила:

— И?

— Теплый. Кто-то уже страдал до меня.

— Это были ваши иллюзии.

Он поднялся.

Четвертый.

Пятый.

Паша вдруг вскочил.

— Папа! У тебя осталось сорок секунд! Если сделаешь еще пять, вероятность позора снизится до приемлемой!

— Очень вдохновляюще! — прохрипел Вениамин.

Оля крикнула:

— Вениамин Александрович, офис верит в вас!

Илья добавил:

— Но ставки уже распределены!

Валентина Степановна из бухгалтерии, каким-то образом появившаяся у входа в зал, громко сказала:

— Держитесь! Я поставила на восемнадцать минут, а вы уже превзошли мои ожидания!

— Рад быть финансовым сюрпризом! — выдохнул он и сделал еще один бёрпи.

Лика остановилась возле него.

— Ну же, транспорт богов. Докажите, что у вас есть хотя бы двигатель внутреннего упрямства.

Он поднял на нее взгляд.

— Вы ужасная женщина.

— Зато эффективная.

— Это правда.

Он сделал еще один.

Таймер запищал.

Все закончилось.

Тишина длилась ровно секунду.

Потом зал взорвался аплодисментами.

Вениамин стоял, согнувшись, упершись руками в колени. Пот стекал по вискам. Майка прилипла к спине. Волосы были в беспорядке. Вид у него был такой, будто он пережил шторм, налоговую проверку и детский утренник одновременно.

Лика подошла с бутылкой воды.

— Живы?

Он взял бутылку.

— В юридическом смысле — да.

— Бодры?

— Не провоцируйте.

— Способны подняться по лестнице?

Он посмотрел на нее очень честно.

— Лика, я сейчас не уверен, что способен подняться даже по социальной лестнице.

Она рассмеялась.

Не колко, не победно, а по-настоящему. И от этого Вениамин вдруг почувствовал себя не проигравшим, а каким-то странно счастливым идиотом, который добровольно таскал гирю, потому что красивая женщина назвала велосипед табуреткой.

Тренер подошел к доске.

— Так.