Считал он верно. Про девять — верно, тут и спорить нечего.

— Последний вопрос, ваше превосходительство. Портрет в актовой зале. Который с посохом. Он вообще похож?

Ректор поглядел на меня странно.

— Портрет писан через двести лет после смерти, по описаниям описаний. Не похож, полагаю, вовсе… А почему вы спрашиваете?

— Да так. Всю жизнь мимо ходил, ни разу не всматривался. Теперь вот думаю зайти всмотреться.

— Не советую, — сказал ректор без улыбки. — В актовой зале дежурный писарь сидит. И писари, Матвей Петрович, пишут не только протоколы. Кто на какой портрет смотрит — тоже, бывает, пишут.

Вот так и живём.

Я поблагодарил и вышел. И про себя отметил две вещи. Первое: ректор — не из них. Из него правда выходила, как кровь из пореза, — с болью, толчками. Такое не сыграешь, вернее, сыграешь, но не спиной: спина у него, когда он про Основателя говорил, была спина человека, который двадцать лет ждал этого разговора и двадцать лет надеялся, что обойдётся. Второе: про то, что я умею, я ему не сказал ни слова. И не скажу. Никому. Есть знания, которые носят, как гранату в кармане: аккуратно и молча. И не приведи господь споткнуться.

* * *

А после обеда меня нашёл Глузман, и по его лицу я понял: день решил добить.

— Зайдите. Один зайдите, без свиты.

В лазарете он запер дверь, что делал на моей памяти впервые, и выложил на стол ленту самописца — такую же, как тогда, с моими замерами, только свежую.

— Плановый замер третьего года. Вчерашний. — Он ткнул пальцем в кривую. — Узнаёте почерк?

Кривая шла ровно, потом — крючок. Тот самый, злой, о котором Аглая мне толковала со своей нитью номер семь: канал не расширяется, а перекручивается.

— Гриша?

— Кречетов, да. — Глузман сел, и стало видно, что он не зол, а напуган, что было куда хуже. — Канал перестраивается. Быстро, за месяцы, — так не бывает, вернее, не бывало… Пока это виден только моим приборам, мальчик ничего не чувствует, силы прибавляется — он радуется. А теперь слушайте главное. Такие аномалии я обязан подавать в канцелярию округа. Отдельным отчётом. Форма сорок один, «нетипичная динамика канала». Обязан, Сокольцев, — это не мой каприз, за неподачу меня самого… — Он потёр лоб. — Отчёт лежит у меня третий день. Неподанный.

— Почему?

— Потому что я старый и подозрительный, и мне не нравится, кто в этом году читает отчёты по нашему округу. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Форма сорок один уходит в отдел учёта одарённых. А отдел учёта с осени, по случаю турнира, курирует знаете какое ведомство? Инспекция его высокопревосходительства Петра Даниловича. Временно. Все бумаги по нетипичным — через его стол… Я подам отчёт — и ваш огневик станет строчкой на этом столе. Не подам — и через полгода перекрут будет виден любому фельдшеру, и тогда спросят с меня, почему молчал. Вот такая у меня, голубчик, арифметика. Хуже вашей.

Мы помолчали. За стеной, в палате, кто-то из кадетов канючил, что здоровый и отпустите.

— Тяните, — сказал я. — Сколько можете — тяните. Перемеряйте, сомневайтесь в приборе, потеряйте бланк. Месяц мне выиграйте, Аркадий Соломонович. А с крючком… с крючком я, кажется, знаю, у кого спросить. Есть одна тетрадь, в ней это давно нарисовано.

— Тетрадь… — проворчал он. — У меня наука, приборы, сорок лет стажа, а лечить будем по тетради четырнадцатилетней барышни. Знаете, что самое обидное? Что тетрадь, скорее всего, права.

Грише я в тот день не сказал ничего. Шёл мимо их класса — он как раз показывал Митьке фокус: гонял огонёк по костяшкам пальцев, туда-обратно, а Митька смотрел, как на бога. Силы прибавляется — он радуется. Радуйся, Кречет. Пока начальство думает, где соломки стелить, твоё дело — радоваться. На то и начальство.

Соломки, впрочем, я в ту же ночь подстелил сколько мог: сели с Аглаей над её тетрадью, над нитью номер семь. Крючок у неё был зарисован ещё с прошлого месяца — три стадии, с датами. Перекрут шёл не сам собой: он шёл после выбросов сверх меры. Каждый гришин «фейерверк» — четверть оборота. Работал в дозу — крючок стоял на месте.

— То есть держим его в узде — и время есть?

— Время есть, — кивнула Аглая. — Только, Матвей Петрович… в узде — это в турнире. А если будет как в виварии? Он же за нас — весь, без дозы. Он же не станет…

— Не станет, — согласился я. — Значит, дозой буду я. На то и Узы.

* * *

Финальный этап огласили в пятницу, на общем построении, с оркестром.

Традиционный ночной полевой выход. Гордость академии, ежегодное венчание турнира: все десятки, при кураторах и судьях, выдвигаются к малому прорыву на дальнем полигоне — тому самому, учебному, что штатно теплится за старой грядой, — занимают сектора и до рассвета держат учебный периметр. Малый прорыв — дело надёжное: тварей из него выходит с гулькин нос, зато ночь, поле, настоящие сектора. Романтика. Сто лет традиции, выпускники потом всю жизнь вспоминают. Списки секторов — на доске.

Сто лет традиции, ага. Я стоял перед доской и чувствовал, как у меня между лопаток чешется уже не пятно — вся спина.

Ночь. Всё училище в поле, одной кучей, за три версты от стен. Связь — вестовыми, дети бегом с записками. Прорыв, пусть малый… после вивария слово «надёжный» я из своего словаря вычеркнул. Насовсем.

Кадеты, понятно, ликовали. У Гриши горели глаза, Митька — тот вообще ходил и ныл, что третьему году можно, а ему нельзя, где справедливость. Справедливость, брат, в том, что ты в субботу сидишь дома. Это я ему не сказал, а надо было золотом вышить.

Варя не ныла. Варя спросила тихо, когда младшие улеглись:

— Пап. Ты чего смурной? Этап же простой, все говорят.

— Все говорят… А ты что говоришь?

Она подумала. Она всегда думает перед ответом — аннушкина школа.

— Я говорю, что ты с вивария спишь вполглаза. И нож свой старый наточил во вторник, я слышала. Ты его точишь, только когда… — она не закончила. — В общем, я рядом с тобой в секторе встану. Не спорь, я по спискам всё равно в вашем крыле.

Спорить я не стал. По спискам она и вправду была в нашем крыле — я сам эти списки в четыре руки со Скуратовым не переиграл бы, а тут, для разнообразия, они легли как надо.

Вечером я взял Аглаю, Волохову,