стороной ладони, и смотрит на меня так, словно я держу в руках бомбу с часовым механизмом.

— Охренеть просто... Слушай, девочка, ты даже не представляешь, что сейчас наверху творится. Там реально все на ушах стоят. Это же та потеряшка из приемной Зарубина!

Я хлопаю ресницами, пытаясь переварить информацию.

— Из приемной генерального? — переспрашиваю недоуменно. — В смысле... чья это дочка? Кого-то из топов?

— Ага, если бы! — нервно хохотнул первый охранник. — Давай ее сюда, мы ее живо наверх доставим, пока нам всем головы не поотрывали.

Серый делает шаг ко мне и протягивает свои огромные, похожие на лопаты руки, чтобы забрать ребенка.

И тут происходит то, чего никто из нас не ожидал.

Малышка, которая до этого казалась впавшей в ступор, вдруг резко поворачивает голову. Она видит тянущиеся к ней чужие мужские руки, видит строгую черную форму… и ее глаза наполняются таким диким ужасом, что мне становится страшно.

Она срывается на пронзительный, режущий по ушам визг:

— Не-е-е-е-ет!!! — и вцепляется в меня с удвоенной силой.

Ее маленькие пальчики впиваются мне в кожу сквозь тонкую ткань блузки. Она брыкается ногами, пытаясь оттолкнуть охранника, и прячет лицо у меня на груди, крича так, что в ушах звенит.

— Не отдам! Моя! Моя-я-я! — орет она, заливаясь слезами и задыхаясь от истерики.

Я инстинктивно делаю шаг назад, прижимая ее к себе еще крепче и чувствуя себя какой-то волчицей, защищающей детеныша. Очень непривычное ощущение.

— Тихо, тихо, никто тебя не заберет! — громко говорю я, перекрывая ее визг, и злобно зыркаю на растерявшегося Серого. — Отойдите от нее! Вы же видите, у нее истерика! Вы ее пугаете!

Здоровенные мужики замирают, переглядываясь. Они явно не обучены обращаться с бьющимися в припадке паники детьми.

— Слышь, ну ты это... давай без самодеятельности, — неуверенно басит первый. — Нам приказано ребенка доставить. Начальник охраны лично...

Он делает еще одну попытку приблизиться, и девочка заходится новым истошным криком. Ее маленькое тело бьет крупная дрожь, и она задыхается, захлебываясь слезами.

— Я сказала, отойдите! — рявкаю я так, как никогда в жизни не разговаривала на работе. — Вы что, слепые?! Ей плохо! Я сама ее понесу!

Охранники в растерянности отступают на шаг, поднимая руки в примирительном жесте.

В этот момент рация на плече у Серого оживает, плюясь статикой. И сквозь помехи раздается злой, напряженный голос начальника службы безопасности:

— Пост четыре, база! Вы нашли ребенка?! Живо отвечайте! Генеральный рвет и мечет! Если с ее головы упал хоть один волос, мы все завтра пойдем улицу мести! Где девочка?!

Серый сглатывает, его кадык нервно дергается.

Он медленно переводит взгляд с рации на меня, раскрасневшуюся, пыльную, с перекошенной блузкой, в которую намертво, словно клещ, вцепилась бьющаяся в истерике маленькая девочка.

Я тоже замираю. До меня медленно, очень медленно доходит смысл сказанных по рации слов.

Генеральный рвет и мечет.

— Слушай... — охранник смотрит на меня с искренним сочувствием, смешанным с легким злорадством. — Кажется, отдирать ее от тебя себе дороже. Раз она так в тебя вцепилась... тебе придется самой подняться с ней наверх.

— К-куда наверх? — заикаюсь я, чувствуя, как холодеют руки.

— На сороковой этаж. К нему.

У меня темнеет в глазах. Подняться к Максиму Эдуардовичу? К человеку, который в нашем офисе всё равно что недосягаемое божество?

Господи, поверить не могу.

Девочка на моей груди жалобно всхлипывает, крепче сжимая ручонки на моей шее. Я смотрю на ее пыльную макушку, делаю глубокий вдох, пахнущий старой бумагой, и понимаю, что моя тихая спокойная жизнь невидимой шестеренки только что рухнула под грудой архивных коробок.

— Ведите, — обреченно выдыхаю я.

Глава 5. Сороковой этаж

Аня

Охранники летят. Я едва поспеваю за ними, прижимая к себе тяжелый, всхлипывающий комок. Девочка не отпускает мою шею ни на секунду, её дыхание горячее и прерывистое, пальцы мертвой хваткой вцепились в ворот блузки. Кажется, если я попытаюсь её отдать, она просто сломает мне ключицу.

Грузовой лифт, в котором мы поднимаемся, пахнет машинным маслом и потом. Обычно я спускаюсь в нём одна, наслаждаясь тишиной. Сейчас здесь тесно от напряженных мужских тел в черной форме. Серый то и дело сглатывает и бросает взгляды на рацию, которая молчит.

Кажется, его это напрягает даже больше, чем когда в рацию рявкали.

Я смотрю на цифры над дверями. Они отсчитывают этажи с пугающей быстротой: 5... 12... 24...

Божечки. Неужели я действительно вот-вот столкнусь лицом к лицу с самим Зарубиным? Сегодня я съем целую шоколадку для восстановления нервов без зазрения совести. Если живой выйду оттуда.

— Слушай, — шепчет один из охранников, тот, что помоложе, с испуганными глазами. — Ты это... ты главное не дергайся. Генеральный сейчас не в духе.

— Очень не в духе, — добавляет Серый мрачно. — Я такого никогда не видел.

Я хочу сказать, что я всегда не дергаюсь, что моя главная стратегия — вообще не существовать в радиусе километра от людей вроде Зарубина, но язык не слушается. Во рту пересохло, а в горле ком размером с булыжник. Вот как-то совсем не до разговоров мне сейчас.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются с едва слышным мелодичным звоном, выпуская нас в приемную на сороковом этаже.

Я бываю на верхних этажах редко. Очень редко. Только когда нужно разнести документацию, которую «забыли» забрать курьеры из «важных» отделов. И каждый раз чувствую себя здесь чужой, словно зашла не в свой магазин.

Но сейчас всё иначе.

Сейчас я в самом сердце этого здания.

Стеклянные стены, мягкий, приглушенный свет, пахнет дорогим парфюмом и свежими цветами в напольных вазах. Идеальный порядок. Абсолютная тишина. И в этой тишине — десятки глаз, направленных на меня.

Первыми я замечаю девушек из секретариата. Две безупречные блондинки в строгих платьях-футлярах замирают у своего поста с открытыми ртами. Та, что слева, с идеальным маникюром, держит в руке телефонную трубку, но не говорит в неё. Она просто смотрит.

Я знаю этих девчонок. Они — верхушка офисной иерархии, неприступные королевы, которые никогда не замечали меня. Для них я была невидимкой, девочкой на побегушках, которая приносит скрепки и молча исчезает. Сейчас их глаза расширяются, когда они видят меня — грязную, растрепанную, с порванной у ворота блузкой, в чьих объятиях бьется маленькое перепуганное существо.

Я прохожу мимо, и одна из них, та, что справа, издает какой-то сдавленный звук — то ли удивления, то ли возмущения. Я слышу, как за спиной шепчут:

— Это кто вообще?

— Ребёнок... тот самый?

— А эта... это из какого отдела?

— Она что, нянька?

Я