они поймут, что я не сплю. Слышен звук волочения металла, и перед кроватью что-то устанавливают. Шаги удаляются от кровати. Дверь щёлкает, закрываясь, и я жду минуту, прежде чем снова откинуть одеяло от глаз. Передо мной стоит поднос с едой. Мой желудок одобрительно урчит, когда аромат доносится до носа. Тарелка простая. Несколько варёных яиц, маленькие ломтики вяленой свинины, нарезанные яблоки и несколько кусочков тёмного хлеба с джемом. Рядом с этим — дымящаяся чашка эрзац-кофе. Желудок становится ещё нетерпеливее, когда горячая желчь подступает к горлу. Я медленно сажусь. На миг я опасаюсь, что это отравлено. Но зачем им было привозить меня сюда, чтобы просто отравить? Я намазываю джем на тёмный хлеб и медленно откусываю. Я чуть не стону, когда ягоды проходятся по языку, а по мозгу разлетаются сигналы блаженства. После пары кусочков тоста я тянусь к кофе, готовясь к тому, что за пойло они там состряпали. Как только я делаю глоток, вкусный, обжаренный вкус кофейных зёрен покрывает язык и согревает горло. Мои глаза расширяются. Я отстраняюсь в изумлении и смотрю в кружку. Это настоящий кофе. Кто, чёрт возьми, имеет доступ к настоящему кофе? Рядом стоит маленький фарфоровый кувшинчик со сливками. Я наливаю себе немного в чашку и делаю ещё один медленный глоток. Он окутывает меня уютным объятием, которое в этот миг успокаивает мои взвинченные нервы. Я тянусь за ещё одним кусочком тоста, когда новый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Притворяться спящей теперь точно не получится. Я беру с подноса нож для масла, слизываю с него остатки джема и прячу его в рукав. Дверь медленно открывается, и я готовлюсь к приходу гостя. Внутрь заглядывает пожилая женщина с седым пучком и добрыми голубыми глазами. Её улыбка такая же приветливая. Она медленно входит и закрывает за собой дверь. Мышцы шеи напрягаются, и меня охватывает печаль. Она напоминает мне мою маман.

— Guten Morgen, [ «Доброе утро» (нем.)] — мягко говорит она. Её голос тёплый. Она держится со мной осторожно, будто я дикий зверь в их капкане. Возможно, она слышала, как я отбивалась. Она невысокая, её седые с проседью волосы аккуратно убраны в пучок, морщины выдают возраст и стресс последних нескольких лет. И всё равно мне нужно быть осторожной. Когда я не отвечаю по-немецки, она на миг задумчиво мычит.

— Bonjour? [ «Здравствуйте» (фр.)]

Я колеблюсь.

— Bonjour.

Я морщусь, слыша хрипоту в своём голосе — ещё один побочный эффект того, что орёшь во всю голову.

Её глаза скользят по тарелке с надкушенным тостом и возвращаются ко мне. Она снова улыбается.

— Пожалуйста, заканчивайте завтрак. Месье Вольф хочет, чтобы вы были в состоянии пройти осмотр у… — она задумчиво смотрит в потолок, подыскивая нужное слово. Быстрая улыбка, когда она его находит: — …у доктора.

Подозреваю, что она не уйдёт, пока я не откушу ещё кусочек. Я отрезаю край варёного яйца краем вилки и отправляю в рот. Запах немного тошнотворный, но я всё равно ем, чтобы дать организму столь необходимые питательные вещества. Я запиваю яйцо ещё одним кусочком тоста, чтобы скрыть лёгкий привкус варёного яйца. Джем уже стал моим любимым. Я запиваю еду глотком тёплого кофе, чтобы успокоить горло, и она кивает одобрительно.

— Хорошо. Я скоро вернусь, дорогая. Вам нужно что-нибудь ещё?

Было бы грубо попросить весь оставшийся кофейник? Я качаю головой: нет. Она выходит из комнаты, вежливо притворяя за собой дверь.

Напряжение в желудке наконец спадает после того, как я дала ему что-то пожевать, кроме самого себя. Я решаю, что на сегодня сыта, не хочу спровоцировать тошноту, поев слишком быстро, и отодвигаю поднос. Я вынимаю нож из рукава обратно на поднос — решив, что экономка пока не угроза. Я сижу неподвижно, наслаждаясь жаром керамической кружки в руках и тёплой жидкостью, оседающей в желудке. Стимуляция и питание начинают разгонять туман в голове. Пульс учащается. Мурашки бегут по позвоночнику и вниз по рукам, будто невидимые кончики пальцев скользят по коже. Став более осознающей своё окружение и положение, я понимаю, что, должно быть, являю собой весьма жалкое зрелище. Пожилая горничная достаточно добра, чтобы не реагировать на то, как я выгляжу. Если этот доктор собирается меня осматривать, нужно выглядеть презентабельно и здоровой.

Я медленно вылезаю из кровати. Сначала я спотыкаюсь — я толком не ходила с тех пор, как сюда попала. Я подхожу к зеркалу над невысоким комодом и заставляю себя посмотреть на себя как следует. Синяки под моими сухими зелёными глазами отлично справляются со своей задачей — подчёркивают, насколько я измождена. Мой бледный цвет лица только добавляет темноты этим теням. Скулы тоже стали более впалыми. Я грязная, мои мышино-каштановые волосы жирные и спутанные. Тот минимум макияжа, который я себе позволяла, тоже полностью сошёл. Я наливаю немного воды из кувшина в тазик и беру льняную салфетку, которую не использовала. Я смачиваю её и отжимаю, чтобы умыть лицо. Рядом с тазиком лежит крошечный кусочек мыла, я намыливаю его между ладонями, пока они не становятся скользкими от пены. Я умываю лицо до ощущения новизны. Мыло пахнет довольно дорого и великолепно. В самой возможности умыть лицо есть что-то успокаивающее. Хотелось бы мне принять ванну. На комоде лежит розовый бакелитовый гребень. Я провожу им по спутанным волосам, морщась, когда по прядям размазывается жир. Я аккуратно зачёсываю их назад, за уши. Затем я щипаю себя за щёки, чтобы вернуть лицу немного цвета.

Шаги горничной снова раздаются за дверью — и следом ещё одна тяжёлая пара. Это и есть тот месье Вольф, о котором она говорила? Дверь открывается после очередного стука, и горничная улыбается, увидев, что я встала с кровати. Я краснею. Наверное, я выгляжу ещё хуже: грязная одежда, жирные волосы. За её спиной — тот самый доктор, который усыпил меня, когда меня прижимали к кровати. Я делаю шаг назад, к подносу, присматриваясь к ножу. Сердце тревожно трепещет, когда он приближается. Я разглядываю его получше. Он не внушает доверия. Лицо напоминает мне хорька — узкое, маленькое, с чёрными глазками-бусинками. Не удивлюсь, если у него ещё и зубы гнилые. Горничная подходит ко мне и берёт меня за руку, мягко поглаживая. Она помогает мне снять пальто и пока вешает его на спинку стула. Я не свожу глаз с доктора, пока он ставит свой саквояж рядом с нами. Я снова смотрю на нож, и горничная, должно быть, замечает мой взгляд.

— Всё будет хорошо.