стоят лицом друг к другу, между ними — журнальный столик. В стороне — граммофон, а с другой стороны — золотистый столик-бар с разнообразными спиртными напитками и бокалами наготове.

— Нам тоже разрешено тут бывать. Не пугайтесь. Этот дом будет вашим домом не меньше, чем нашим, — за исключением, конечно, кабинета месье Вольфа.

— Разумеется.

Мне ничего не остаётся, кроме как согласиться. Хильда продолжает экскурсию. Не хочется признавать, но я бы всё отдала, чтобы жить в таком роскошном доме в Париже. Впрочем, что угодно было бы роскошнее моей обветшалой квартирки над старой танцевальной студией, которая была слишком мала даже для меня и Адриена вдвоём. Мы идём по коридору вдоль лестницы, мимо гардеробной. Хильда жестом указывает на столовую, а затем заводит меня внутрь и щёлкает ещё одним выключателем. Внутри — длинный обеденный стол на двенадцать персон: по одному стулу во главе и в ногах, и ещё по пять стульев с каждой стороны. Обои тянутся высоко от плинтусов до потолка. Это нежно-кремовый цвет с мягкими завитками бежевых листьев-лоз. Комната выглядит куда более светлой и оживлённой по сравнению с уютным приглушённым освещением гостиной.

— Это столовая. Уверена, это и так очевидно. Вы знакомы с сервировкой, Жюльенна? — осведомляется Хильда.

Я колеблюсь, затем качаю головой. Моя маман кое-чему меня учила, но мы никогда не устраивали больших приёмов — только для себя и, возможно, моих бабушки с дедушкой.

— Нет.

Хильда неодобрительно цокает. Я могла бы сказать ей, что никогда не стремилась стать горничной, но решаю промолчать — вдруг это поймут неправильно. Вместо этого я пытаюсь подарить ей немного надежды.

— Но я могу научиться. Уверена, вы прекрасная учительница.

Она награждает меня улыбкой.

— Что ж, тогда. Уверена, вам предстоит многое узнать. Но да, я буду более чем рада вас научить. Я ведь и правда была учительницей.

Её тон затихает, становится торжественным. Я вижу, как её глаза дрожат и тускнеют, фокусируясь на каком-то воспоминании. Но она быстро приходит в себя.

— Наверное, война всё изменила для всех. Правда?

Ещё как изменила.

— Чему вы обучали?

Хильда сдерживает смех — из вежливости на мой вопрос.

— Französisch. Французскому, дорогая. Разве не заметно? Разговор с вами стал для меня настоящей гимнастикой для ума. Я много лет его не преподавала. И вот я разговариваю с вами.

Вот оно что. Должна признать, она очень хорошо говорит. Я смеюсь искренним смехом вместе с ней. Но теперь она — экономка у нациста и, кажется, более чем готова выполнять его приказы.

— Можно спросить… как вы оказались здесь?

Хильда замирает, прежде чем толкнуть распашную дверь, встроенную в стену столовой. В её глазах вспыхивает блеск. Плохое воспоминание? Дорогое сердцу? Наконец она отвечает:

— Полагаю, это разговор для другого дня, Жюльенна.

Я киваю, но любопытство всё ещё гложет меня.

Мы проходим через распашную дверь и попадаем на кухню размером со столовую. По центру — рабочий островок, в углу — подвешенные медные кастрюли и сковородки возле четырёхконфорочной плиты, большая фермерская раковина в центре столешницы, которая тянется от плиты до другого угла комнаты, и маленький белый ледник в торце. Шкафчики висят по обе стороны окна над раковиной. Справа от ледника — небольшой закуток с круглым столом на четыре места и стульями. Слева от меня — ещё одна витиеватая стеклянная дверь, на этот раз с птицами вместо цветов. В воздухе висят запахи завтрака и сваренного кофе.

— Мы принимаем пищу здесь, разумеется. После каждого приёма пищи кухню отскребают дочиста, чтобы подготовить к следующему. Вон за этой дверью, — она подводит нас к двустворчатой двери и открывает её, показывая задний двор, — сад и зона отдыха на улице. В тёплую погоду мы здесь же сушим одежду на улице. Пока пользуемся духовкой и верёвкой в прачечной. Комната там маленькая, но достаточно хорошо прогревается, чтобы всё высохло.

Теперь неудивительно, что Хильда предупредила меня не выбегать через парадную дверь. За садом дом окружает глубокий и зловещий лес. Должно быть, он тянется на мили. Снег глубокий и нетронутый — я уверена, он будет мне по колено. Мне понадобятся нормальные ботинки, если я вообще захочу рискнуть и сбежать. В моей простой одежде обморожение схватит меня слишком быстро. Вытоптанные следы на снегу тоже станут явной уликой. Я скрываю разочарование улыбкой и снова настраиваюсь на экскурсию Хильды.

— Сад на зиму укрыт, но весной там будет полно цветов. Летними вечерами здесь особенно хорошо, — говорит она о месте так, будто не живёт над концентрационным лагерем. Не знаю, что страшнее: её, казалось бы, пренебрежительное отношение к реальности или её принятие. Хильда закрывает дверь, и мы продолжаем обход остального дома. К прачечной примыкает крошечная туалетная комната, которая немногим больше. Хильда объясняет, что мы стираем почти всё сами, за исключением особых вещей, которые носит месье Вольф. Оттуда мы обогнули заднюю часть лестницы и подошли к маленькой спальне, которую, по словам Хильды, занимает она, если мне что-нибудь понадобится, я могу заходить без стеснения.

После того как первый этаж осмотрен, мы поднимаемся наверх. Я заглядываю в свою комнату, мечтая снова забраться в кровать и надеяться, что этот сон кончится. Продолжая путь по коридору, мы проходим мимо двери в ванную справа и поворачиваем к ближайшей слева. Хильда ведёт меня внутрь, и по своим размерам это явно хозяйская спальня. Судя по планировке, мы находимся над гостиной и столовой. В центре стены между двумя окнами стоит большая кровать с балдахином. Огромные штофные шторы раздвинуты, заливая комнату дневным светом. Тёмно-синие обои тянутся вверх до высокого потолка и витиеватого карниза. Кровать аккуратно застелена, комната не загромождена, всё на своих местах. Я чувствую: если бы в воздухе появилась хоть одна пылинка, Хильда уже держала бы наготове перо, чтобы её смахнуть. Безупречно. В углу комнаты — небольшая зона отдыха: потрёпанный диванчик, кресло и пуфик в тон. Мебель приютилась вокруг маленького камина, который тихо потрескивает, давая лишь самую малую толику тепла. Такое впечатление, что я в музее. Я не смею ничего трогать, пока Хильда проводит меня через комнату к дальней двери. Она открывает другую дверь, показывая частную ванную. Плитка здесь такая же белая, как в другой ванной. Там стоит ещё одна ванна на львиных лапах, простой унитаз, раковина и туалетный столик. Этот человек педантичен: раковина сухая и опрятная. Можно подумать, что здесь никто не пользуется помещением, если бы не остаточные следы его одеколона в воздухе. Янтарь и кедровое дерево. У меня покалывает в носу.

— О его комнате