«Коньяк», и для этого прозвища есть причина. – Его усы растянулись в веселой ухмылке, а затем его внимание привлекла трепалка для шерсти, стоящая рядом с диваном.

– Это моей прабабушки Терезы, – сказал я, заметив его интерес. – Она занималась перенабивкой матрасов. Я нашел эту штуку на чердаке, почистил и теперь использую как подставку для фотографий.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк явно не слушал ничего из того, о чем я ему рассказывал.

Поставив чашку на столик у дивана, он оперся кулаками на подушки, собрался с силами и приподнялся ровно настолько, чтобы можно было подвинуться, не вставая.

И, ерзая по дивану таким образом, он постепенно подобрался к месту, с которого смог достать до трепалки, затем протянул руку над фото дедушки, отодвинул фото бабушки и, пару раз уронив стоявший там же подсвечник, ухватил пальцами маленькую черно-белую фотографию, вставленную в ржавую подкову.

Он поднес фотографию к глазам и большим корявым пальцем погладил лицо на ней, а затем медленно поднял на меня взгляд.

– Я не знаю, кто эта девушка, – почувствовал я нужным объяснить. – Я нашел эту фотографию несколько дней назад, когда забирался на гору. Мы были чуть выше приюта Антелао на плато Пьян-деи-Чаваи, и там, ровно в том месте, где отходит дорога, в выемке скалы, я увидел этот снимок. Он был наполовину придавлен камнем – оставлен созерцать вечность. И поскольку он уже был потрепан временем, я решил защитить его стеклом и вставить в рамку. Как только буря закончится и погода позволит, я отнесу его туда, где нашел, так что девушка на снимке сможет вновь любоваться восходами и закатами с высоты.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк молчал.

– Я пытался выяснить о ней что-нибудь у друзей, – добавил я. – Но у кого бы я ни спрашивал, никто не узнает ее лица. Там на обороте было что-то написано. Может, ее имя. Но теперь уже ничего не разобрать.

– Челе́сте, – чуть слышно выдохнул Гвидо Контин по прозвищу Коньяк: он произнес ее имя, даже не перевернув снимка.

– Так вы ее знаете?

Он держал фотографию, крепко сжав ее большими грубыми пальцами, в которых она почти исчезла, и смотрел на меня снизу вверх из-под густых белых бровей.

– Жена Санто, – прошептал он.

– Санто? – переспросил я, притворяясь, что знаю, кто это.

– Да, именно.

– Так значит, Челесте была женой Санто? – повторил я.

Он кивнул.

– Женой Санто и невесткой Онесто[2], его брата.

Тем временем Вайя[3] – образцовый ураган, обрушившийся той ужасной ночью на провинцию Беллуно, – постепенно стихал, оставляя на земле гектары поваленных деревьев и долину Кадоре в совершенно растрепанном состоянии.

Три

На следующий день я постучался в дверь Гвидо Контина по прозвищу Коньяк, но мне никто не ответил.

Он жил в заброшенной железнодорожной будке узкоколейки, по которой когда-то вихрем сновал старенький паровозик «Малле́», с гордостью древнего фаэтона возивший среди гор немногочисленных туристов.

Я постучался снова, и вновь безрезультатно.

Развернувшись, чтобы идти восвояси, я увидел его вдалеке, направляющегося в сторону дома.

Он медленно приближался.

Заметив меня, он остановился.

И приподнял шляпу в знак приветствия.

– Рад снова увидеться, – прокричал он.

Я тоже поздоровался.

Добравшись до дома, он остановился, опираясь на стену, чтобы отдышаться.

– Следует отплатить вам за вчерашнее гостеприимство, – сказал он. – Проходите, выпьем чего-нибудь.

Он подошел к двери, выудил из кармана связку ключей, выбрал один из них, затем слегка согнул колени и, тщательно прицелившись, с точностью старого снайпера вставил ключ прямиком в замочную скважину.

Потом вошел, и я вместе с ним.

Обстановка в комнате, где он жил и ел, была весьма скудной: в центре стоял деревянный стол, у стены притулилась плитка.

– Жена, ну-ка доставай вино и налей нам по стаканчику, – крикнул он.

Но тут же сам достал оплетенную бутыль и наполнил свой стакан.

В мой стакан он плеснул лишь капельку и разбавил до верха водой.

– Жена, разве это вежливо? – проговорил он. – У нас гости, – сказал он в никуда.

– Вы женаты? – спросил я.

В этот момент из-под стола выглянула серая кошка: один глаз у нее был наполовину закрыт.

– Ах вот ты где. – Он погладил ее. – Это Жена. Моя Жена, – сообщил он и улыбнулся. –  Однажды она появилась здесь невесть откуда, худая и вся мокрая насквозь. Я предложил ей мою любовь, немного молока, курицы, и она решила остаться, так что как-то вечером я попросил ее выйти за меня замуж. Она ответила «мяу». Вот так мы с тех пор и живем.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк порылся в кармане и вытащил белую тряпочку, в которую было что-то завернуто: ничуть не смущаясь, он развернул ее, взял лежавшую в ней вставную челюсть и сунул себе в рот.

– Я пользуюсь ею, только когда ем или когда разговариваю с кем-нибудь важным. А поскольку ем я мало, а говорю еще меньше, то предпочитаю носить ее в кармане, потому что во рту она быстрее изотрется.

Он снова улыбнулся, на этот раз сверкнув прекрасными белыми зубами.

Поднявшись с места, он достал краюшку черствого хлеба, отрезал крошечный кусочек и обмакнул в вино.

Я сделал большой глоток, размышляя об этих пластиковых зубах, хранящихся в кармане.

– Я пришел вам сказать, что собираюсь как можно скорее отнести фотографию Челесте обратно на гору, а еще, признаюсь, также для того, чтобы узнать побольше о Санто и об Онесто. Разумеется, если вы что-то о них помните.

Гвидо Контин по прозвищу Коньяк обладал всего двумя по-настоящему важными вещами: своей челюстью, которую он так берег, и ящичком из березового дерева.

Внутри, вперемешку со старыми конвертами с выцветшими марками, хранилась пачка разрозненных листов, покрытых заметками о чудесах света – каракулями, накарябанными разным почерком и чернилами.

Так он сказал.

Опершись ладонями о грубый стол, сколоченный из лиственницы, он поднялся с места, зашел в соседнюю спальню – вместе с ванной она составляла все его жилище – и немного погодя вернулся, сжимая в руке эти бережно хранимые страницы.

Затем он вновь уселся и принялся невозмутимо перебирать их одну за другой, время от времени слюнявя большой палец.

Какие-то из них были написаны им самим, другие спасены от безжалостного течения времени.

Он быстро пробегал их глазами и раскладывал прямо у меня под носом.

Это были беспорядочные и сумбурные страницы, исписанные печатными черными, красными или синими чернильными буквами.

В ожидании, пока он найдет то, что искал, я смотрел на них и, отличаясь, как и все писатели, любопытством,