Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Обожди, скажи мне главное, – прошептал он.
– Что? – шептала она горячечными губами и подставляла их для поцелуя.
– Скажи, что ты любишь меня.
– Я люблю вас, Роман Алексеевич. Люблю. Разве вы не видите?
– А как же Андрей?
Её волосы разметались по подушке, Большие груди налились тугой силой, полные ножки раздвигались в несокрушимом желании.
– Ты не ответила.
– О, господи! Зачем вы так? – она закусила губу.
– Ответь мне, – прошептал он. – Как же Андрей?
– Я не помню его.
– Громче!
– Я не помню его!
– Еще.
– Я не люблю его. Я вас люблю!
– Иди сюда…
Он с силой подмял ее под себя и еще шире раздвинул ноги. Она была немилосердно мокра.
Но все же острая боль пронзила ее насквозь. Барин входил в нее сильнее и сильнее, не давая ей кричать. Он перехватывал ее стоны, впиваясь крепким поцелуем. Спустя некоторое время, они лежали молча.
– Ты создана для меня, Мари.
– Да? – слабо отвечала она.
– Я знаю, что вначале это бывает больно.
– Он у вас такой большой, – она уткнулась маленьким носиком в его широкое плечо.
– Большой. Но потом тебе это будет нравиться. Сходи в уборную. Там вода. Смой кровь. Сегодня я не стану больше тебя трогать. У тебя там все должно зажить, – заботливо объяснял он, целуя ее острые соски, талию и бедра.
– Ты божественна, моя маленькая Маша. Твой барин тоже любит тебя.
– Я знаю…
– Откуда?
– Я же женщина. Я почувствовала это с того дня, как вы увидели меня в роще, в венке из полевых цветов.
– Ты права, я полюбил тебя с первого взгляда.
Пошатываясь, она сходила в уборную и смыла там всю кровь.
«Вот что значит, любовь и желание. Я нанес ей такой урон, а она не падает в обмороки, как иные. И кажется, готова еще…»
Через несколько минут она проскользнула к нему под одеяло и снова прижалась всем телом.
– Теперь я навеки твоя раба, – прошептала она.
– Зачем ты так? Я дал бы тебе и сейчас вольную. Но… Не хочу. Я не хочу тебя отпускать.
Она что-то шептала, возилась рядом, закручивая его волосы себе на палец, целовала его шею. А после совсем неожиданно заснула. Михайлов тоже уснул. Он впервые спал так крепко, как никогда ранее.
Утром он, по привычке, захотел заново войти в ее тугую плоть. Но неожиданно сжалился.
– Велю горничной сменить постель. На ворота мы простынь вешать не станем. Так?
– Так! – рассмеялась она.
– Я оставлю тебя на три дня. Мне надо проведать семью и проверить все хозяйство. С тобой останется Анна. И не морщись. Слушайся ее. Через три дня я вернусь, и не будет тебе пощады. Я буду спать с тобой каждый день. Ты слышишь?
– Да, – с бесстыдной радостью отвечала Маша.
– Я так понравился тебе? – рассмеялся счастливый Михайлов.
– Да… – с тихой улыбкой ответила его юная любовница.
«Боже, надо было переспать с сотней баб, чтобы наконец встретить ее, свою единственную. Может, мне всем своим наложницам дать волю?» – думал он.
– И не вздумай! – отрезвила его Анна. – Если ты сделаешь это, то все они донесут на тебя. И пойдешь ты на каторгу.
– Ну, да! – осекся Михайлов. – Что-то я об этом как-то не подумал.
– Ты вообще, братец, в последнее время слишком плохо думаешь. Эта девка окончательно свернула тебе мозги. Одно скажу – я лучше тебя знаю вашего брата. Вечной любовью ты сыт не будешь. И самая лучшая Машка когда-нибудь надоест тебе. А потому, не спеши. Не плюй в колодец – пригодится воды напиться.
– Может, ты и права.
– И еще: ты, милостивый государь, назвался груздем, так в кузов-то иногда лазай.
– Не понял?
– Чего тут понимать?
– Сто пятьдесят баб у него который месяц ласки мужской не знают. Изнывают бабенки – природа-то требует. Они же молодые, в самом соку.
– Ну, раздай им свои «дилды». Пусть друг дружку ублажают.
– Дилды! – передразнила его сестра. – Им живого мужика надо, а кого и выпороть давно надо. Сам не гам, и другим не дам. Хоть бы «заседание» назначил. Твои гости бы всех оприходовали за ночь.
– Но, но… Ладно, как соберусь с мыслями, тогда. Что я Машке-то скажу?
– Эка невидаль?! Приучишь.
Глава 6
– Ну что, Мария Васильевна, меня барин к тебе прислал с доглядом.
– Зачем? – насупилась Маша.
Она лежала на кровати. Уже несколько часов, как Михайлов уехал из усадьбы, а у Маши разболелся низ живота.
– Убирай одеяло, раздвигай ноги. Я осмотрю тебя. Помажу мазями лечебными.
– Не дамся я вам.
– Не дашься!? Ой, насмешила. И память твоя, девичья, ох, как коротка.
Маша старалась не смотреть на противную бабу.
– А помнишь, я тогда, у тебя в избе, говорила, что мой хозяин привык своего добиваться? Помнишь…
Маша молчала.
– А помнишь, я сказывала, что «цыплят по осени считают»? Помнишь… Вот и пришла твоя осень, и легла ты под моего братца. То-то же! Недотрога, невеста! Невеста с дырявым местом, – она противно рассмеялась. – Одной девкой меньше, бабой больше стало. Поздравляю тебя, душенька!
«Господи, как она права! Отчего я не уберегла для жениха свою честь? Но где он, мой жених.? Ведь не приехал же за мной. Эх, Андрей, Андрей! Обманщик! Права была тётя Оля: не про меня, бесприданницу, жених. Чего теперь виниться и слезы лить. А Романа Алексеевича я тоже люблю. Даже не так: он и есть тот единственный, кого я люблю. А Андрей, коли и опомнится, так поздно уже…»
– Ладно, дело слажено. Барин мне велел тебя полечить. Мазью смазать, чтобы у тебя через три дня все зажило.
– Дайте мне мазь, я сама намажу, – смущенно произнесла Маша.
– Нет, ты ничего в ле́карстве не разумеешь. Нечего здесь норов свой показывать. Иди в уборную. Там таз с водой. Как помоешься, так придешь сюда.
Через несколько минут Маша вышла из соседней комнатки.
– Ложись на кровать, рубаху задирай, а место сладкое открывай. Да, живее! Что ты телишься?
Маша легла так, как приказала ей Анна Ивановна. Та подошла к окну и резким движением открыла толстую портьеру. В комнату ворвался сноп света.
– Эк, мой братец постарался. Эдакою дубиною, прости господи, только орехи колотить! – посмеивалась Анна, рассматривая на свет тот урон, что нанес барин Марии.
– Ай, – вскрикнула девушка, когда Анна принялась намазывать какой-то пахучей мазью рваные лоскуты ее плоти.
– Не айкай. Под барином, чай, не айкала. Или айкала? – хмыкала Анна. – Слышала я – голосила, не
