– Все-то ты меня, милостивый государь, гонишь, словно и не родня я тебе и не подруга верная, – упрекнула его Анна. – Раньше Аннушкой звал, почитал, советовался. А как появилась эта мерзавка, так все забыл. И бабы другие не нужны. Одна Машка на уме.

– Ну, что поделать, коли душой я к ней прикипел? Не могу я тебе всего-то растолковать. Люблю я ее…

* * *

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Три дня после Сочельника. Январь 1849.

В тайном вертепе помещика Михайлова столы ломились от богатых закусок и вин. На крахмальной скатерти лежали фарфоровые блюда с огромными серыми осетрами, украшенные кремовыми розетками и зеленью; грибные и гусиные паштеты плакали слезами прозрачного жира; страсбургские пироги[24] манили своим заморским ароматом; заливное с хреном тряслось от каждого танцевального па; молочные поросята блестели в свете свечей карамельной корочкой; диковинные ананасы и персики казались непременными атрибутами райской жизни; запотевшие бутылки вина и шампанское во льду ждали белоперчаточных рук официантов. Отцы гедонистической морали нашли бы в этой обители лучший образчик своих самых смелых грез.

Сверху играл оркестр. Уже вовсю кружили пары. Но, как вам известно, дорогие мои, в этом доме, где царили слишком свободные нравы, во фраках вальсировали лишь мужчины, все женщины здесь были обнажены. Таковы были давние традиции этого дома. И именно сейчас эти самые традиции так раздражали его хозяина.

* * *

Накануне у Михайлова состоялся разговор со своей ненаглядной Машенькой.

– Мари, в сам Сочельник я должен быть с семьей – супругой и детьми. А после я дам небольшой бал здесь.

– Твое благородие, ты меня пригласишь на него?

– Нет, ma chère, тебя там не будет. Мало того, я закрою твою комнату на замок. У меня в гостях будут одни мужчины. Это – чисто мужская компания. Женщинам там нет места. И не возражай и не спрашивай меня ни о чем. Ты ляжешь пораньше спать. И даже если звуки музыки разбудят тебя, ты все равно должна лежать в своей постели. Я постараюсь среди ночи навестить тебя. Ты станешь меня ждать.

– Но…

– Никаких но! В этот раз ты должна слушать меня без пререканий, – в его голосе звучали металлические нотки. – Когда я справлю свой традиционный бал, мы будем вместе целую неделю. Я тебе обещаю. И я подумаю о том, чтобы съездить нам на недельку в столицу.

Маша захлопала в ладоши, а потом сделала вид, что немного обиделась. На самом деле, ей жутко нравилось, когда Михайлов приказывал ей. Металлические нотки в его голосе не на шутку возбуждали ее. Выслушав его внимательно, он обронила:

– А сейчас ты свободен? Сейчас ты не станешь меня запирать?

– Не понял.

– Все ты понял, твое благородие. Пойдем скорее.

– Ты прелесть, ma chère!

* * *

И вот уже в вальсе откружили странные пары, вот уже многие из джентльменов сходили с избранницами в свои будуары, чтобы сбросить первый накал бьющейся, словно фонтан похоти, как хитроумная Анна сменила состав девиц на более свежий, еще не тронутый дерзкими приапами.

Маша Курочкина, наша необычная героиня, с замиранием сердца слушала звуки, несущиеся из-за закрытых дверей. До нее долетала не только музыка, но и громкий мужской говор, звон бокалов, залпы пробок шампанского. Ей так хотелось посмотреть на весь этот праздник.

Меж тем внизу гости ждали традиционного представления, которое в Рождественские праздники устраивал хозяин поместья. Стайку обнаженных фемин украсили гирляндами цветов и тоненькими полосками прозрачного шелка. Сам хозяин переоделся в древнегреческий хитон, на голове его красовался золоченый шлем. Шкуры дохлого льва в этом доме не нашлось. Да и сия ноша была бы слишком тяжкой, учитывая ту роль, которую нынче играл Михайлов. А изображал он из себя Геракла. И спектакль этот носил вполне тривиальное название – «Тринадцатый подвиг».

Гости расселись по местам и приготовились лицезреть то, как на обширном ложе, застеленном шелком, возлежал хозяин поместья в образе мифического героя и время от времени сходился в пылком соитии с очередной «дщерью царя Феспия». До истинного подвига мифического героя, Михайлову, конечно, было далеко. Но, на то они и сказки, чтобы быть ложью. Однако благодаря недюжинной природной силе, а также любовным афродизиакам, коими поила его верная Анна, ряженому Гераклу удавалось сойтись с десятком наложниц. Все это сопровождалось одобрительными криками подвыпивших гостей, кои и сами не теряли времени даром. Каждый из них, выбрав свободную «дщерь Феспия», предавался с ней разнузданному греху. Таким образом, все гости были вовлечены в единую развратную оргию. Были здесь и двойные и даже тройные союзы. И лишь только удары гонга возвещали безумствующей толпе о том, что Геракл дефлорировал и спустил свое семя в лоно очередной претендентки.

* * *

И хоть Михайлов запер свою возлюбленную на ключ, в надежде, что она никогда не увидит то, что ее глазам было видеть не положено. Однако вышло все совсем иначе. У Анны хранились запасные ключи от всех комнат этого огромного дома. Она давно хотела разрыва в отношениях влюбленных, но не знала, как это сделать ловчее.

Она понимала, что сильно рискует, совершая неслыханную дерзость, однако, пошла на нее. В самый разгар праздника, никем не замеченная, он проскользнула на второй этаж, в покои Машеньки. И тихонько отворила дверь в ее комнату.

Маша не спала. Она услышала поворот ключа, и скрип двери. Она не заставила себя долго ждать. В одной батистовой, почти прозрачной рубашонке, она вскочила с кровати и, словно вихрь, вылетала из комнаты. Пробежала босыми ногами по коридорному ковру и встала за толстой мраморной колонной. Отсюда ей было отлично видно все, что творилось в огромном зале первого этажа. Она задохнулась от такого количества обнаженной плоти. Но более всего ее поразила широкая кровать. На белом шелке которой, ширились края кровавого пятна. А ее возлюбленный, грубо придавив рукой юное женское тело, входил в него с неистовым остервенением. И лицо его в этот миг казалось страшным. Серые глаза налились кровью, орлиный нос походил на острый клюв, узкая полоска губ приподнялась в хищном оскале. Он не просто скалился, он щерился, словно волк. А его добыча сминалась под натиском, боясь издать даже стон. Шлем Геракла давно валялся рядом. Волнистые мокрые волосы прилипли ко лбу.

Гулко ударил гонг, а вместе с ним раздался нечеловеческий крик ее возлюбленного. Ему вторили десятки обезумивших, сухих от жара страсти, осипших глоток.

Маша покачнулась и вскрикнула.